skushny: (skushny)
* * *
В башне, где жили мы, внутри были тонкие стены,
Словно каменный стебель, да, Стеблин-Каменский,
Возвышалась она, подобно блестящей антенне,
Над лужайками, кипами, кронами летней страны деревенской,

И горели в ночи в синем небе бессонные окна,
Белый «Шаттл» так когда-то стоял на упорных станинах
Посредине полей; а внутри говорили и пели тугие волокна
О каких-то делах посторонних, чужих, постоянных.

Ночью кто-то говорил взволнованно
Но, кроме этой взволнованности, ничего не было слышно.
Лифт громыхал, увозя
Астронавтов на небесную крышу.

Бил в барабаны коридор тот тенистый,
Где знакомая дверь без цифр и числа,
И шумели нарисованные прорабом на стенах таджикские листья.
Волны, они несут без весла.

Словно в лодке, когда рассвет уже занимался,
В тревоге, причин которой нельзя было дознаться,
Ночью читал я учебник древнеисландского, занимался
Древнеисландским.

Пыль, чуваки,
Тихое тикающее рэебредберианство.
Мы уже далеки,
В бесконечном и черном пространстве

Вроде как летят голоса, но на самом деле
Никого не осталось из тех, кто ходил в том теле,
Там летит Старшая Эдда, за руку взяв медвежонка Младшую Эдду,
Нету меда, но всё же пахнет медом.



* * *
В девятнадцатом веке звякнет звоночек Чаринг-Кросского вокзала,
И с шелестом кто-то зальёт чай кипятком.
Такая же тьма меня обступала,
Когда я возвращался домой пешком.

Летние там, где высохли тропинки,
Спотыкался прохожий голой осенней ночью.
Вглядывалась кавказская овчарка –
Кто проходит мимо проволоки колючей?

Лед, луна, глаза, обломок стекла, я
В них отражался и перерытая поляна.
В ночь, когда Маша родилась, лаял
Тигр, кричал медведь, беспокоилась обезьяна.

Под львиный рев я качал младенца.
Как же велика, пел я негритянскую песню, как глубока,
Страна ночь, страна бесконечное сердце,
Миссисипи река.



* * *
Раньше мы все часто видели неопознанные объекты,
Синий свет будил по ночам, и внезапно озарялись сады,
На столе голубела белая чашка, сияли вчерашние объедки,
О, эти лунные тени оставленной с вечера на столе зачерствевшей еды!

Хотелось жить этой жизнью микроскопического героя,
Быть Сильноруким Нилом, вышагивающим по кладбищу с дохлой кошкой,
На белом пути каждую ночь вытягивалась большая,
Как от могилы, длинная тень от маленькой крошки.

А в небе сияла Земля, космический телевизор
В золотой и серебряный век таинственных сериалов,
Когда каждый кусочек сыра был египетским обелиском
В лунные ночи, и заснувшей Англией – серое одеяло.

Дома, двухэтажные чёрные сундуки, карты, лампы,
Спящие люди среди снежного, запорошенного барахла,
И каждый лист, оторвавшийся от полночной ноябрьской липы,
Летит, вращаясь, как заброшенная космическая станция, полная зла.
skushny: (skushny)
          

* * *
Иванов купил радиоактивное ситечко,
чтобы, наливая через него чай,
каждый раз за завтраком вот на столечко
приближать голубые глаза врача,

на просвет глядящего через серые ребра Иванова,
а, главным образом, cквозь его трахею и пищевод,
в окно, также напоминающее ему больного –
поcкольку приближается Новый Год.

Доктор думает: - ель, которая загораясь,
привлекает толпу детей поиграть в снежки,
являет собою образчик columna vertebralis,
на которую со всех сторон намотаны мерцающие кишки.

Шары и конфеты различного цвета и размера,
висящие в зеленом плотном пространстве хвои,
являются внутренними органами – viscera:
сердце, печень, cелезенка и все такое.

В самом деле – рассуждает врач – анамнез таинственен,
никто не знает, откуда у Иванова могло это взяться.
Но, глядя на данную елку, я смогу угадать истину,
используя метод научной экстраполяции

И вот он глядит на елку в том месте, где у Иванова нечто странное,
а там огромный белый щит спонсора ее украшения -
улыбающееся ситечко, сопровождаемое телефонами
и слоган: ТОВАРЫ ДЛЯ КУХНИ/ ПРАВИЛЬНОЕ РЕШЕНИЕ.

Но ситечку добрый врач не может найти анатомического аналога,
ворочается в постели, злится, на сонную супругу орет,
выходит вечером на балкон, курит и думает долго:
Доживет ли Иванов до елки, или все же умрет?



* * *
надо выходить на улицу, а мне не хочется
там за окном, кажется, серые бесконечные ряды домов
перспектива, которая никогда не кончится,
пока ты молод и здоров

нельзя сидеть в круглых очках с толстыми стеклами
за пюпитром, положив на него том какой-то таинственной книги амбарной, и
при свечке, чадящей и наполовину истеклой,
переворачивать листы и разглядывать лямбды и омикроны.

нельзя, чтобы крошки падали на страницы и одна из непременно застряла бы в бороде,
и налетевшая за окном зима повторяла бы многочисленных этих крошек полет,
у жилистого в шляпе писателя Джойса есть рассказ "Дед",
про снег на памятнике одному королю, и про того, кем я буду через сорок лет.



* * *
Какой Победоносцев раскрыл свои гигантские крылья?
Cовы, они ведь не то, что кажутся, как научил нас подростков Дэвид Линч.
Осень, она ведь не то, что время, навсегда покрытое, полностью засыпанное пылью,
Октябрь это не то, что прямой в челюсть, или хук слева, но утомительный клинч.

Вот я иду по улице, меня догоняют листочки,
Маленькая собака, сволочь, из них собралась и за ногу норовит укусить,
Милое-милое время, ожидание порванной наволочки,
Скоро завалит все снегом, единственное, о чем можно просить.



* * *
я получил туманную премию,
сотни тысяч деревьев в склизком переговаривающемся паре,
синий направленный прямо мне в ухо огромный магнитофончик грэмми,
когда вышел за круг палаток, и уронил фонарик.

что же делать, когда вокруг все говорят про отвратительные деньги,
думал я, наблюдая, как меня обволакивает тяжелый светящийся воздух,
а ты не можешь положиться даже на собственные ноги,
(ответом мне было отдаленное бряцанье паровоза).

фонарика не было нигде, тогда я достал мобильный, и как адмирал Нельсон,
стал отдавать приказанье какому-то своему гипотетическому братцу:
я звоню тебе из какой-то глуши, повсюду рельсы,
а больше ничего не видно, приезжай, помоги разобраться.

но братец молчал, а потом девушка сказала, что деньги, кончились деньги,
что свою туманную премию я промотал за единственный телефонный разговор,
стало понятно, что сейчас меня повесят на стеньге,
потому что я не капитан нельсон, а обычный каторжник или беглый вор.

А девушка вдруг заиграла такую таинственную музыку, какую иногда играют в мобильниках,
О, эти минуты ночного все понимания в белых сибирских лесах,
Из темноты вдруг с ревом возник свет большого, очень большого фонарика,
И все вокруг осветилось, но было уже некому рассказать.



* * *
В своей пидорке больше похожий на пономаря, чем на убийцу,
Ходил по улице, бормоча себе под нос: май нэйм из зэ ло, кретины.
Вечером у Славки эта сцена разыгрывалась в лицах,
1996 год был объявлен у десятиклассников годом Тарантино.

Маленькие избы Затюменки были все оборудованы видеомагнитофонами,
Мир постигался через гнусавого переводчика, взятого в прокате,
Улица Димитрова казалась лишь титрами, скромным начальным фоном
Какой-то огромной ЖЫЗНИ, которая вот-вот накатит.

Мозги негра размазались по заднему стеклу как малиновое варенье,
Иду домой, на небе комета висит,
В кармане моем маленькое время
c вечной батарейкой, китайские электронные часы.



* * *
Раньше мы все часто видели неопознанные объекты,
Синий свет будил по ночам, и внезапно озарялись сады,
На столе голубела белая чашка, сияли вчерашние объедки,
О, эти лунные тени оставленной с вечера на столе зачерствевшей еды!

Хотелось жить этой жизнью микроскопического героя,
Быть Сильноруким Нилом, вышагивающим по кладбищу с дохлой кошкой,
На белом пути каждую ночь вытягивалась большая,
Как от могилы, длинная тень от маленькой крошки.

А в небе сияла Земля, космический телевизор,
В золотой и серебряный век таинственных сериалов,
Когда каждый кусочек сыра был египетским обелиском
В лунные ночи, и заснувшей Англией - серое одеяло.

Дома, двухэтажные черные сундуки, карты, лампы,
Cпящие люди среди снежного, запорошенного барахла,
И каждый лист, оторвавшийся от полночной ноябрьской липы,
Летит, вращаясь, как заброшенная космическая станция, полная зла.



* * *
Когда солнце, целый день скрытое облаками,
Опускается ниже облачного слоя и освещает его поддон,
Красные новые дома нежно вспыхивают над грязными ларьками,
Краткий миг славы небесной — это именно он,

Это те самые яркие краски, которых хочется в Лондоне, скрытом мглою,
В рваных пушечных тучках битва горы Бадон,
В детстве мамочка говорила: “Вот тебе Англия —
Полный малины алюминиевый бидон”.

И в Парфёново, где подонки целый день сколачивают поддоны,
Тихий спокойный свет озарял будущего счастливое море,
Алый и зелёный шиповник маршировал под окна,
И среди тополей распахивались небесные двери.

Как на картинах какого-нибудь Джона Констебля,
Флитской тюрьмы какой-нибудь красные стены, реющие в вечерних дымах.
Свердловской железной дороги моей вымытая Англия,
В пыльных, убогих, стоящих под радостным пламенеющим небом домах.

Через просветы как бы проглядывает общая основа
И равномерно рассеянная в небесах золотая пыль,
Ах, эти вечера в вагонах, словно в лесу сосновом,
И вот из-за деревьев выходит сосед, и спрашивает, как называется этот мёртвый король?

Эффигия, скажешь, так называется это
Тело каменного английского раскрашенного красивого короля,
Довольное лицо престарелого соседа,
И поезд едет, а вокруг раскинулась тихая вечереющая земля.

          

Profile

skushny: (Default)
skushny

February 2017

S M T W T F S
   1234
567891011
1213 1415161718
19202122232425
262728    

Syndicate

RSS Atom

Most Popular Tags

Style Credit

Expand Cut Tags

No cut tags
Page generated Jul. 20th, 2017 06:49 pm
Powered by Dreamwidth Studios