skushny: (skushny)
          

* * *
Не голос, нет уже (– нам голос невозможен –).
Не музыка еще (– мертвы мы не на столь –)...
– Есть только скрып меча, ползущего из ножен:
Так звуков падает заржавая фасоль.

Куда бы я ни шел – не слышу я отзыва,
Куда бы я ни пел – не вижу никого.
– Лишь в море: скатная жемчужина отлива:
Так обнажается безмолвья вещество.

Но от зависших скал ко мне приходит эхо,
Со стоном шевеля пустых морей меха,
И падает к ногам, среди греха и смеха,
Горящей птицею стиха.

____________________


(О муза, надевай же бранное убранство! –
Чужие голоса на кладбище твоем.
Нам нужно, чтобы жить, такое постоянство,
Как никому еще, чтоб просто жить вдвоем)

1983



* * *
Бог выдохнул – и хмарь по зеркалу земли,
Кружно, серебро-серо разрастая...
Разглаженные тени потекли
По краешку кругом, следы свои съедая.
Менялась тень на тень, листалась мгла за мглой,
Всё прозелени легкой набиралось,
Истаивал уже последний слой...
Его лицо на диске показалось.

– Поэт есть зеркальце у рта больного мира –

1984



ОN THE DRIFT; IN THE DRAFT (I)

От карлсбадской грязи до курильской гряды
(Не гляди, коль решиться не хочешь ума)
Опускается пани славянская тьма,
Шевеля парашютные стропы.
А от саклей саксонских до скал столбовых
(И сюда не гляди, коль еще не обвык)
Осторожно моргают косые ряды
Электрических кладбищ Европы.

Коробок заводной превращается в течь
И течет по ночному шоссе под уклон,
В нем четыре жильца, помещенных углом
Меж нетвердых стекольчатых створок.
Полуспящий водитель не смотрит вперед,
В подземельного мрака расстрелянный рот,
А на заднем сиденье приходится лечь,
Чтоб не вытек затылочный творог.

1991



ХОР

строфа

Бедный Гейне, жидка белокурый,
чья коса там в облаке дрожит?
– Смерть мужской, немецкий, с партитурой,
музыку ночную сторожит.

антистрофа

Скверно спать в гробу без боковины...
– Серной Сены расползлась волна,
и плывет в окно из Буковины
жидкая ночная тишина.



* * *
Что ночью щелкает, когда не дождик черный,
что щелкает всю ночь кристальный свой орех?
Но что это за звук – другой! – за щелкой шторной:
чревовещанье гор? столоверченье рек?
Так тихо прожил ты дождя десятилетье –
на лапках беличьих в колючем колесе,
в фонарной прожелти, в воздушном фиолете,
в графите, меркнущем по круглому шоссе,
но что-то дернулось и стукнуло; подуло
в земле – очнувшейся, как ты, в чужом поту;
и реки сдвинулись; и поползли от гула
холмы далекие, колебля темноту.



НА НАБЕРЕЖНОЙ

...а едва из башенки мы сошли
в те накатанные из мягкого дымного льда
небеса, что так сизо-розовы и покаты,
как всё и опять мы увидели, но не так, как с земли:

Цыгане, поклевывающие с моста.

Цыганки, поплевывающие на карты.

Утки, поплавывающие в пенной пыли.

Собачки, курчавые, как борозда.

Младенцы, щекотаны и щекаты.

(И низкие покоробленные корабли.)

(И черные опаздывающие поезда.)

(И белые ослепительные закаты.)

II, 07



ДВАДЦАТЬ ЛЕТ СПУСТЯ

                                        Д. Ю.

Я забыл эту зиму, слюдяную грозу,
от нее даже дыму не осталось в глазу,
даже в горле — намокшего меха.
Двадцать лет я не помнил ни сон, ни слезу,
ни растущую в сердце ледяную лозу,
ни под сердцем жужжащее эхо.

Двадцать лет я не помнил и столько же зим
этот сладкий, прозрачный и плачущий дым
этот запах прощанья и страха.
Двадцать лет мы — почти что незримо — кружим
и над садом седым, и над рядом чужим
в плотном небе слоистого праха.

Что ж, пчела дорогая, теперь ты — сама,
оттого что кончается эта зима,
оттого что исполнились сроки.
Неслучайно опять зазвенело ледком
незнакомое небо, чей холод знаком —
скоро в сердце подтает иззубренный ком,
скоро снова откроется путь над летком —
и свободы шажок неширокий.

I, 09



О ЗВЕЗДКАХ

О звездках — о жужелах еле живых,
О плачущих крыльями в черных коробках,
Облитых мерцаньем ночных ежевик —
Оттекшим, померкнувшим; или же в их
Осевшим подблескивать крыльях коротких, —

О тех облаках, да — об их животе,
О розово-синем и желтом сысподу,
О мраке крученом в его пустоте,
О тьме, где вращаются тени не те,
О свете, сбегающем в гулкую воду, —

О свете другом, из другого угла
О черно-зеленом, как лавр или падуб,
Оттуда идущем, где полая мгла,
Оттуда, где голая полночь кругла,
Откуда ни света, ни мрака не надо б, —

О небе другом на другой стороне,
О серо-сухом, как ежовая шерстка,
О полой луне, да — о полой луне,
О полуиссохшей, о той, где на дне
Огонь наддвоённый глядит из наперстка. —

VIII, 10



* * *
Каучук в сердечной мышце
Толсто гнется, жестко лит —
О земновидце, о небослышце
Ночное дерево скулит.

Kорона eго уже домеркла
И его посох дотрещал,
И снег бежит, как водомерка,
По скалистым его хрящам.

          
skushny: (skushny)
          

ЗИМНИЙ ПОХОД ДЕРЕВЬЕВ

Когда разлили на горе
Луну в граненые стаканы,
Деревьев черные каре
Сверкнули смутными штыками.

Пришел указ для смертных рот:
Под граммофонный треск музыки
По двести грамм на каждый рот,
На каждый рот, на безъязыкий.

Деревья допили луну
И капли отряхнули с веток,
Во тьму, на зимнюю войну
Они ушли – и больше нет их.

Застыла в проволоках связь,
Сломалась музыки пружина.
И, паче снега убелясь,
Бежало небо, недвижимо.

          
skushny: (skushny)
          

ПРОСТОДУШНЫЕ СТРОКИ

Собора сиротские кости.
Громоздкие, легкие купы.
И сора продрогшие горсти
Взирают в зеленые лупы.

Над вашею крышей блестящей
Зимы голубиное тело –
Над рынком, торговою чащей
(И лето ей пальцев не грело),

Над парком – зиянием светлым
Проточенных легких развалин
(И реки сокрыли под ветром
Блистанье своих готовален),

Над светлым зрачком пешехода,
Над сором калошных замочков,
Над зябнущим сердцем завода,
Над хором древесных сыночков,

Чье время, что пело громоздко,
Толпою туда полетело,
Откуда, с льдяного подмостка,
Спешит голубиное тело,

Спешит голубиное тело.

Спешит голубиное тело.



* * *
Всходит дым, точно остров стеклянный,
В полупризрачных ветках звеня,
И скользит еле слышный и пряный,
И томительный запах огня.

Я, как тьму полукрылую – слово! –
Полюбил эту вещную мглу,
Где отрывисто... криво... лилово...
Смотрят звезды под рощи полу.

(– Полуплотные нити свеченья
По стеклистым волокнам текли,
И по тайным лекалам теченья
Огибали их лип корабли –)

Вот как, жизнь?.. ты напиток любовный?..
(Для себя тебя кто ж уберег?)
Свет скользящий? И огнь двукровный?
И золы краснорукой зверек?



РУССКАЯ ПЕСЕНКА II

Мало, что подвздошьем клёкая
Черноголубь сел на тын,
Принесла еще нелегкая
Воздух кислый – хриплый дым.

Мало хрипу загортанного
И сеченья белых глаз, –
Нате ж, нюхайте-ка наново
Ветер скользкий – волчий газ.

Мало выскользыша мыльного,
Крыски черной среди птиц, –
Так еще дыханья пыльного
Полоса за ним катись...



ДАЧНАЯ БАЛЛАДА

Во тьму на кормленье был сослан
Боярышник, мокрый до слез,
Метелки сиренные с ним прискакали
И смород полупесьих полки.
Было стыдно березовским соснам
Перед сходом сосновских берез,
Что их детки, луны нализавшись, икали
И высовывали языки.

В России нету места страшнее, чем дача
В июле, в двенадцать часов,
Когда на шоссе высвещаются сети
К отлову опальных машин
И падает сердце от подколодного квача
И умолчного пения сов,
И всё плачут и плачут какие-то дети,
И капает капля в кувшин.



* * *
Дали в госстрахе гривенник сдачи,
с ним и живи до конца...
Плачут волы на майдане, чумаче,
искры летят от лица.

Бачилы очи, шо купувалы –
блесен последний наплыв
под полосными, под куполами
двоякодышащих ив.



МАРШ "ПРОЩАНИЕ ДЕРЕВЬЕВ"

                                Все багряные ладони
                                Ветер клену пережал
                                И к осиновой колонне,
                Уходящей в полупоклоне,
                В полунаклоне перебежал
И маленький закат дымился на погоне
у дуба – Как погашенный пожар

Последние полки в заречье уходили –
За грабом липа и за вязом бук –
                И под занавес огневой угодили:
                Хлюп над рекой, плюх, бах, бух!
                                Полетел с папахи пух,
                                Дым сверкающий набух...
                                                – Проводили!



СОЛДАТСКАЯ ПЕСНЯ В ПЕТЕРБУРГЕ

<...>
Мы были отблеском и тенью,
Багровой пылью полутел,
Когда к небесному растенью
По тучных волн переплетенью
Безвидный всадник полетел.

Греми, река. Мигай, зарница.
Неси, сова, лицо свое.
Свисти, подводная цевница,
Стучи, стучи, пороховница
О запотевшее цевье!

<...>
Мы были эхом и молчаньем
Над костяного блеском льда,
Когда под знаменем мочальным
В огне молочном и печальном
Сирена выла никуда.

Слезись, заря. Дымись, Селена.
Река, седые клочья дыбь!
Не в силах вырваться из плена,,
В седые клочья рвись, сирена, —
Екатерина, плачь, как выпь!



ТОЛСТЫЙ ФЕТ

Толстый Фет идет вдоль сада;
ночь сквозь прутья палисада
с трех концов подожжена;
и выходит, полосата,
женщина за Шеншина,
оттого что он печален.

И пока она без сна
светит скулкой, как блесна,
в круглой комнате без дна, —
в антрацит ночных купален
насыпается луна.



СТИХИ С ЮГО-ЗАПАДА (4) — ВЗГЛЯД ЧЕРЕЗ УЩЕЛЬЕ

                                            Ильме Ракузе

солнца сушеная жёлчь, неба прожженная синь;

лавровишенье — бело-пронзительный блеск;

дуболиственье — мелкозýбчатый плебс
в золотых париках, как Расин;

богумильские сосны в рыжей полуистлевшей золе;

лигурийского войска соломенный строй
пóд гору лёгший окровавлéнной махрой;

розоперстье прованское, сладкое, как керосин, —

всё отливается в сизомолочном стекле
поперечного воздуха; и если долго глядеть на скалу,
то из окон в скале
выйдут ласточки-люди и поползут по стеклу —
направо и в рост,

а лодочки-птицы, голýбки, сестра за сестрой,
крыльями быстро скрипя, полетят под горой
на ущерб и налево — во мглу виноградных борозд;

и провожатый жужжащий замолкнет.

          
skushny: (skushny)
* * *

Небосклон полуночи – в облачных изъянах.
В треугольничках речных ржавеет вода.
Птицы спят в своих корзинах, в черных, в деревянных,
И во сне клокочут, шепчут – тише, господа.

Нет, ни звука не раздастся на ночной ограде.
Шпиц нечищенный, косой брезжит в небеса...
Нет, но что же это там, в проволочном саде?
Боже, кто идет сюда? тише: голоса.

1984




ОДА

...человек... странная полость...

Р.Музиль


Человек, эка странная полость –
С красночерной подкладкой мешок! –
Где кружит заварная веселость
В золотых ксилофонах кишок
И раскрошенный, страченный воздух,
Что застрял в костяных веерах
И уже не прознает про отзвук
свой – Вселенной колеблющий прах.

1985




НЕВСКАЯ БАЛЛАДКА

Небо – в ваточных квадратах,
Купы куп – в дымах кудлатых,
Луч, в луну уперший хобот,
Начинается нигде,
И слепым русалкам невским
Извиваться в пляске не с кем,
Разгоняя пяткой копоть
По пупырчатой воде.

Вышел я из дому поздно,
Зданья все стояли розно,
Каждое кипя и тлея
В черно-розовой тени,
Облаком многоочитым
Каждый шаг мой был сосчитан,
И, крутясь на нитках клея,
Вслед за мной ползли огни.

По реке же, царских кротче,
Вслед за мной катились очи
И – беззвучны – шелестели
Зазывные голоса.
Что ж, когда-нибудь мы спляшем,
Что ж, когда-нибудь мы ляжем
Там, на каменной постели,
Вздыбив к небу волоса.

1987




ЛЕНИНГРАД

Какая-то убыль почти ежедневна –
Как будто рассеянней свет,
Как будто иссохла, изжёстчилась пневма,
Как будто бы полог изветх;

Как будто со всякой секундой грубее
Обрюзгшая плоть у реки,
И даже коротких лучей скарабеи
На ней и тусклы и редки;

Как будто все меньше колонн в колоннадах
Когда-то любимых домов
И все тяжелей переносится на дух
Кровавых заводов дымок; –

Как будто кончается сроками ссуда
И вскорости время суда;
КАК БУДТО БЫ КТО-ТО ОТХОДИТ ОТСЮДА
И НЕКТО ЗАХОДИТ СЮДА.

1990




ПЕСНЯ

Сад стоит ногами на кровати – веки стиснув, руки – на перильца,
Одеялко на потлевшей вате в тесную решетку утекло.
Никуда не дернуться дитяте обмершего града-погорельца,
Никому не отольется в злате вечное повапленное тло.

Град-то где? – А град пошел по миру с ледяной иссохнувшей рукою,
Кинувши разбрызганную лиру на верхи военных площадей.
Гонит ветер, наподдавши с пыру, света паутинку воровскую,
И глазницы рек полны эфиру, как и небо – но еще лютей.

Кажется, что я ушел последний (как и шел последним в алфавите),
Не умешкав в серенькой передней о десьти столпах без потолка...
Ничего беззвучней и бессветней, видно, и не будет уж на свете,
Чем – еще не нывшие победней – свернутые в горло облака.

...Знаешь ли, и от моих каждений этот сладкий смрад и горький ветер,
Демоны, которых нет прожженней, под микитки и меня вели
Вдоль реки, вдоль всех ее стяжений...
Кариес расплавившихся литер
Даже мы, солдаты поражений, прочитать к началу не смогли.

Сад стоит сомнамбулою чада: – побелели кулачки и ногти.
Вот те, Новокаину, блокада набеленного навеки дня..!
Демоны, бредущие вдоль сада, вшивые выкручивают нитки
Из белесых век слепого чада и вшивают набело – в меня?

1991




ВИДЫ НА НОЧЬ 25.12.1994

В польше и дальше, там, где поезд погашенный едет
И в воронках фонарных стоит кристаллический чад,
На перронах, истертых до глянца, кто дышит, кто лает, кто бредит,
Кто прозекторским светом отсиняет себе китайчат, –
Лишь казенные снежные бабы с флажками, по имени Эдит,
Время бочками вешают и в лицо тепловозу молчат.

В льеже и ниже, там, где пляшут базарные сети,
Заспиртовано в каждом окошке ночное кино,
Дождь висит полосатый сквозь ячейки в химическом свете;
На косых перекрестках затекает брусчатое дно,
Уплывают по черным шоссе – По сверкающим – спящие дети
в колыбельках стеклянных, Где между лучами темно.

В небе и выше, где луна на бессветной равнине
облаков Зеленеет, сжижается и протекает к земле,
Самолет неподвижный лежит на запаханной гнили и глине;
Поджидая смещения сфер, спит пилот на рогатом руле.
И босыми крылами звенящими твердь толкают по льдине
вереницей светящейся ангелы, Исчезая за поворотом во мгле.

1994




* * *

Озеро в потертых штопках,
Небо в тощих синяках... –
Стало все как было, чтоб как
раньше все было – Или никак.

Вспомнить вдруг о том диктанте –
Как подарок на ногте,
Хоть мы все уже не там, где
раньше все были – Или нигде.



ЗИМА В ЛЕНИНГРАДЕ
(60-е годы)

В темных садиках зарешёченных
няньки пашут и ботами бьют,
а младенцы в морозных пощечинах
равнодушные песни поют.

Не слышны сюда с белой площади
облученных трамваев звонки,
небеса сине-чёрно полосчаты,
и подспущены, и низки.

Не прольнет сюда с белой площади
проводами линованный лен.
Небеса сине-чёрно полосчаты,
купол искрами окаймлен.



ДВА ШЕСТИСТИШИЯ

...вдруг проснется веранда – от стекол,
заскрипевших в полдневном свету,
и взлетит паучок, что отштопал
половину окна на лету,
и, смахнувши проржавленный стопор,
стукнет створка в околицу ту,

где уже засыпают июлю
августовского пороху в жбан
и литую шиповника пулю
обливают по всем желобам,
и к шипящему в облаке улью
подогнали шмеля шарабан.



ВНИЗУ, У ДОРОГИ

К машине, едущей с горы
(хворост небесный растворя)
во мглы сияние дождевое,
зачем приделаны шары
из выщелоченного хрусталя
со смятой сеточкой в обвое?

Зачем искрится головой
(раствор надземный раздвоя
на пресное и дрожжевое)
дождик дорожный угловой
из вышелушенного хрусталя?

...или же нет, а их тоже двое?

IV, 2008



В ПАВЛОВСКОМ ПАРКЕ — ВЫХОДЯ

как в оплетенные бутыли
в деревья розлили луну
а чуть оглянешься — не ты ли
скользишь перекошенный по дну?

и свет сквозь ветки заголенный
и ветер в дереве пустом
и вечер белый и зеленый
и скрип и шорох и стук и стон

XII, 2008
skushny: (skushny)
DREI KOENIGE, БАЛЛАДА

Опять с небоската колотит вода
В гремучие бубны радара,
Из черных снегов — за звездою звезда —
Спускается войско Гаспара:
          Слепого коня он ведет под уздцы,
          За ним с калашами шагают бойцы,
          Им нечего дать, с них нечего взять,
          Из самых последних наплакана рать,
                    А первыми так и не стать им,
                    И их воевода под стать им.


Из черных морей — за ладьею ладья —
(В тумане, как серная баня)
Всплывает дугою эскадра-змея,
Скелетами крыльев табаня:
          Под брызгами искр высыхает волна,
          Мадам Валтасар у бушприта пьяна,
          Кивает бантом, в петлице бутон,
          Отходит десантная шлюпка бортом,
                    И машут матросские девки
                    Матрацным штандартом на древке.

Из черных проплешин, из каменных нор,
Из ссохшихся десен пустыни
          В морщинистой коже ползет Мельхиор
          С своими червями пустыми:
          Морщинистым глазом сжирая луну,
          Застенчиво жмется пластун к пластуну,
          Бездонны уста, простата пуста,
          Щекотится ус у незримого рта,
                    А может, прикуска кинжала —
                    Востры у язычников жала.

Небесная язва пухла, глубока —
Разрыва воронка сырая,
Предатель ракету пульнул в облака
И пляшет на крыше сарая,
          Завалы разобраны, сети сняты,
          Предатель с начальником стражи на ты,
          Мы спим, на подушку пуская слюну —
          Цари-чернокнижники входят в страну.
                    Помилуй нас, Господи Боже,
                    Опять мы попались на то же.
skushny: (Default)
* * *

Чтоб не слышна была тишина
от половины восьмого и до десьти,
швейные машинки придумал  Бог,
к винограду пристрачивающие лозу.

Но если сломается хотя бы одна,
других без механика не завести —
на иголку накручивается клубок,
гроздь на грозди громоздится внизу.

Раз на пятнадцать лет рвется, бывает, нить
(что-нибудь в августе или в первые дни сентября,
пропахшие виноградным дымом и дождевым серебром).

Свеча не шевéлится, свет затекает за обшлага.

Тучнеют и распускаются облака.

Это Его тишина. А за нею негромкий гром.
Это Он говорит, собственно говоря.

В кустах что-то щелкает: значит, пришли чинить.

(Из книги "Франкфуртский выстрел вечерний".)
skushny: (Default)
ПРОБОР/РЕКА
Что ж с того, что луна возвращается,
вещи неба в чехлах находя,
и волна, уплотняясь, вращается,
на зубцы фонарей находя, —

все под мост уходящие полосы
косо-накосо не исчесать:
нам вдыхать эти гладкие волосы,
кораблям в эту мглу исчезать.

XI, 2006

Profile

skushny: (Default)
skushny

February 2017

S M T W T F S
   1234
567891011
1213 1415161718
19202122232425
262728    

Syndicate

RSS Atom

Most Popular Tags

Style Credit

Expand Cut Tags

No cut tags
Page generated Sep. 25th, 2017 03:21 pm
Powered by Dreamwidth Studios