skushny: (skushny)
          

* * *
Времени прозрачная примета.
Зимний день, стоящий высоко.
Я иду средь пламени и света,
мне светло, поэтому легко.

Словно мне не предстоит вернуться,
словно мне сказали на пути:
никогда от света не проснуться,
никогда обратно не прийти.



На мотив Щировского

На голом пляже, где воняют водоросли,
где хорошо готовить барбекю,
куда обломки рыболовной отрасли,
давно уже лежащей на боку,

выбрасывают чайкам на съедение
тухлятину, сегодня ни души.
Сверни давай свое природоведенье,
о чем-то злободневном напиши.

Ну, скажем, так: в России власть в прострации,
и разогнали несогласных марш,
свободы подвергаются кастрации,
из населенья производят фарш

усилиями тележурналистики.
Нет, лучше равнодушный говор волн!
Пусть в поднебесье ветр знакомый листики
колеблет, воет двухмоторный челн

и сладкий голос Бейонсе, Мадонны ли
заманивает вечерами в клуб
с туземными тупыми примадоннами
твой небольшой голубоглазый труп.



* * *
Ангел-хранитель, полузащитник,
вертит в руках мою жизнь, как подшипник —
старенький, полуслепой
слесарь-механик седой.

В окнах каптёрки мазня чёрно-белая,
носится по двору как угорелая
шавка, воняют пимы.
Вялый мультфильмик зимы.

Ось заедает, не ладится привод,
бензонасос барахлит
и не приносит насущного пива
ученичок, паразит.



* * *
Лети, мотылек, лети, мотылек,
на новую лампу.
Чтоб ты опалить свои крылышки мог,
железную лапу

перпендикулярно к окну обращу,
а скорбную требу
сейчас отслужить по тебе попрошу
старушку-Евтерпу.

Она не заплачет, что ей мотыльки?
Ей, в общем-то, пофиг,
что люди, что птички, что в речке мальки.
Подумаешь, подвиг.

Упейся блаженством, коль близится срок,
от гибели млея.
Лети, мотылек, лети, мотылек,
на лампу “Икея”.



* * *
Я осмотрела все помойки
и выставленные пакеты
и на задворках автомойки,
и перед домом у поэта.

Я не какая-нибудь кошка,
а ты уставился в страницу
и пьешь свой кофе у окошка,
и проглядел меня, лисицу.

Я знаю тут все закоулки,
я гид по бедности, а это
достойно от колбаски шкурки
или куриного брикета.

Я обездолена изгнаньем
и автономно, словно муза,
владею драгоценным знаньем,
а ты, лентяй, не вынес мусор.



* * *
Не жизнь прошла, а молодость всё длится,
там, за забором памяти, за дымом
её листвы, где мимо глаз синица
блеснёт лимончиком неуследимым,

где каждый, невозможно гениален,
ест пирожок с картошкой и повидлом,
приехав в центр с немыслимых окраин,
с дугой в четверостишии завидном,

как будто вас читаю из могилы,
товарищи, поэты, лицеисты,
и на автобус в допотопном стиле
сентябрь приклеил золотые листья,

скорее в сквер Попова, поболтаем,
упьёмся, словно варвары-студенты,
мелодией, хотя не забываем
прокомпостировать абонементы,

и за ремень засунута тетрадка
несовершеннейших стихотворений,
дрожь пробирает, и читать их сладко,
и жизнь прошла, и поздно в кафетерий.



* * *
Куда летит далекий самолет?
Куда ведет инверсионный след?
В края каких тропических погод?
Из края катастроф каких и бед?
Да просто там такой у них квадрат
и зона разворота где-то здесь,
над социальным домом в аккурат
за шесть минут их пролетает шесть.
Но в детстве легкокрылый самолет
летел по белой наволочке вдаль
и — мишки с парашютами не в счет —
формировал нездешнюю печаль.
Рационально понимаю: бред.
Регресс и атавизм, как ни крути.
Готов, скажи, узреть далекий свет,
почти нездешний? Вечное “почти”.



* * *
"Нет на свете мест волшебных, лучших", -
говорил мне томик реалиста.
Ноет птица в зарослях колючих
волчеца, малины, остролиста.

Повсеместно проступает бездна,
как ты голос разума ни слушай.
Но на черный день должна быть песня,
на последний, самый крайний случай.

Над долиной нашей ветер веет,
варят суп китайцы-новоселы.
В поле, где ячмень для виски зреет,
пролетели золотые пчелы.

Спит лошадка, ничему не внемлет.
Войн обеих рядом обелиски.
В чистом поле дуб корявый дремлет,
говорит мне тихо, по-английски:

"Не гляди, что выгляжу убого.
Понапрасну сам себя не мучай.
Все на свете только путь-дорога.
Все на свете лишь авось да случай".

          
skushny: (skushny)
          

* * *
Подумаешь, экое счастье:
снег, температура к нулю.
Мне по сердцу это ненастье,
я вычурностей не люблю.

Мне нравятся нивы и рощи
нагие, без всяких затей,
а рифмы должны быть попроще –
посеверней и победней.



* * *

                                        Лене Тиновской

В предотъездной тоске сверхпромышленный город
озираю стою,
но его абсолютный лирический холод,
Лена, не воспою.

Даже эти кварталы, аллеи, вокзалы,
даже мини-метро,
где уборщица с надписью “Розы от Аллы”
потащила ведро.

Я любил все его рестораны и бары
и сегодня люблю.
В каталог помещу их прапамяти, лары
щедростью подкуплю.

Где похож на талантливого и живого
был, потом непохож,
а затем вновь похож, но убого, убого.
Но не ворон, не нож.

Подмывало сходить в казино с ползарплаты,
но так и не сходил.
Негасимый рассвет ноль седьмого ноль пятого
на века наступил.



* * *
Ежик и божья коровка,
две черепашки – фарфор.
Есть меховая тусовка:
заяц, мартышка, трезор.

Есть симпатичный лосенок,
впрочем, он мне надоел.
Видел сегодня спросонок:
на пианино сидел.

Впрочем, из всей камарильи
он-то единственный мой,
а не жены: подарили
на день рожденья. На кой?

Он одинок и несчастен,
взор его мрачен и сер,
словно лосенок причастен
к кукольной музыке сфер.



* * *
Когда в природе тишина,
у пальм антропоморфный вид,
отсюда точно не видна,
над Турцией звезда горит.

«Мераб, - мне говорит звезда, -
эй, тешекер, друг, эдерим,
ничё, что по-турецки?» «Да,
давай хоть так поговорим.

Здесь стало, друг мой, не фонтан».
«А здесь подавно, друг, сквозняк».
«Обозреваешь много стран».
«Ты можешь трогать каждый злак».

«А ты со звездами болтать».
«Есть, спать, дышать, на грудь принять».
«Ты – свет ронять». «Жену обнять».
«Мне не понять». «Увидеть мать.

Зовут меня…» «Тебе пора?»
«Там всем передавай привет».
«Так удалась твоя игра?»
Турецкий ангел гасит свет.



* * *
Раб генома, прихвостень языка,
невольник искусства, жж з/к,
узник метро, арестант кредита
думает, что жизнь его нелегка,
сумрачно глядит на мир и сердито.

Кредит просрочен, вечная казнь в метро,
в жж глухо, в литературе мертво,
и пока язык пребывает в коме,
набивает калориями нутро
и сосредоточивается на геноме.

Ночь. Пробуждается после двух,
садится в постели, изводит слух
пять минут. Не дождавшись, увы, глагола,
упадает рядом с женою в пух.
И сосед за стеной прочищает горло.



* * *
Кружится ласточка-валлийка,
в необоримой высоте,
а ля гимнастка-олимпийка,
у неба в синем животе.

Мне всех подробностей не видно
полета – лишь ее одну.
Она спортсменка, очевидно,
и выступает за страну.

Я за страну не выступаю,
стою на кельтском берегу,
недальновидно поступаю,
но стыд, как песню, берегу.



* * *
Бей сильнее в скалу, приливная волна,
прошурши-ка вдоль берега слева направо.
Поднимай растревоженный мусор со дна
и валяйся на пляже потом, как шалава.

Рано, рано купаться, но лезет народ,
понаехал на праздники из Бирмингема:
здесь дешевле, чем в Турции. Бледный живот
заголяет с утра шантрапа и богема,

чтобы к ланчу, скорее всего, обгореть
и укрыться в тени со своим бутербродом.
Полновесный прибой продолжает греметь,
как простой механизм с перманентным заводом.

Так слова бы должны биться в каменный мол
и в горах громыхнуть и рассыпаться гулом,
но потеряны навыки – письменный стол
ждет меня в кабинете с лаптопом и стулом.

Ну, поменьше эмоций. Разумная речь
не дурней океанского супернапева.
Грохот слева направо, как на спину лечь,
а спиной загораешь – так справа налево.

          
skushny: (skushny)
* * *
Что случилось? А собственно, ничего.
На рассвете тихо поднялся ветер.
Облака недосчитались товарища одного,
если, конечно, облачный фронт заметил.

Заметили, да. Далече он улетел.
Где ликует теперь его смутный облик?
Легкий как дым, отлетел за невозвратный предел,
да простит мне Ожегов это слово, облак.

Profile

skushny: (Default)
skushny

February 2017

S M T W T F S
   1234
567891011
1213 1415161718
19202122232425
262728    

Syndicate

RSS Atom

Most Popular Tags

Style Credit

Expand Cut Tags

No cut tags
Page generated Sep. 23rd, 2017 04:23 pm
Powered by Dreamwidth Studios