skushny: (skushny)
          

* * *
Эта разлука случилась сама собой.
Был поздний август. Шел моросящий дождик.
Синий автомобиль. Мальчишка с разбитой губой
медленно говорил, справляясь с внезапной дрожью:
я его видел, помню, в последний раз
ночью на остановке — он уезжал от Таньки —
мы потрепались — что-то о ней, о нас,
о моей поездке в Москву — выпили по полбанки —
пиво было дрянное — он недавно бросил курить —
вскоре пришел автобус — он уехал, а я остался.

Он замолчал, мол, что еще говорить! —
нервно открыл окно и, кажется, засмеялся.
Было уже темно, не видно лица,
и она хотела спросить, что случилось с тем,
но вместо этого подумала про отца,
ей захотелось домой, от холода, от чужих проблем.
Она махнула рукой — поехали! — и машина рывком
тронулась с места и юзом пошла под гору.
Через неделю он снова приехал, поднялся в дом,
пил крепкий кофе, но к старому разговору
он не вернулся, лениво ругал начальство,
гладил котенка, сказал, что давно влюблен,
но не сказал, в кого. Позже, когда прощался,
тихо обмолвился: был неприятный сон...
Больше они не виделись. И ни ей,
и ни ему не хотелось снова вернуться в сны.
Осенний ветер сбивал листву с тополей,
остужая деревья надеждой дожить до весны.



* * *
                              А. В.

Да, просто жить, с балкона видеть двор,
детей на разноцветной карусели,
легко забыть случайный разговор,
вернуться в дом, курить в своей постели,
пить чай с лимоном, говорить слова,
искать любовь и находить привычку,
услышать ночью, как растёт трава,
а утром опоздать на электричку,
пойти на запад или на восток,
играть на деньги, выглядеть роскошно,
за год связать каких-то пару строк,
почувствовать себя бездомной кошкой,
не путать вожделенье и тоску -
так одиночество рядится в голос плоти,
попуткой из глуши лететь в Москву
и лечь на снег на первом повороте.



* * *
Бабушка, когда тебя не станет,
кто меня научит ставить тесто?
Вот пойду опару утром ставить,
а она – ни с места.
А опара – дело непростое,
дело поважней, чем тешить тело,
чем родить детишек от мальчишек,
а потом лежать белее мела
на простынках, начисто отмытых.
Помнишь, ты стирать меня учила?
Наперво бельишко замочила
в ледяной воде в большом корыте,
после мыла мылом, полоскала,
кипятком поющим обдавала,
синьку в плошке развела немножко –
я во все глаза тогда глядела.
А синичка малая без дела
поклевать слетела на окошко.

Бабушка, когда тебя не станет,
кто мне на ночь почитает книжки?
Жили-были в доме кошки-мышки,
утащили в норку наши плюшки,
вылакали супчик на сметане.
Жили-были, ели-пили люди,
говорили страшными словами,
что однажды будущее будет
(а оно потом случилось с нами).
Ты глаза проплакала в подушку
за того, с огромными усами:
продали Россию за полушку,
потому что он теперь не с нами,
а когда бы с нами – фигу с маслом,
расстрелял бы всех врагов жестоко,
потому что око бы за око,
да не в срок звезда его погасла.

Бабушка, твои худые руки
столько чёрных грядок пропололи,
столько зла и горя побороли,
а одной не вынесли разлуки.
Ты любила дедушку, как мамка,
дом держала, пироги варила,
огурцы закатывала в банки,
дочку с сыном в строгости растила,
покупала галстуки, сорочки,
запонки, ботиночки и брючки,
научила внучку чиркать строчки,
дочку – экономить до получки,
зятя – печь блины по воскресеньям.
У тебя по праздникам – веселье,
стол ломился, скатерти хрустели.
Бабушка, а птички – улетели,
кошки съели мышек с пирогами,
внуки подросли и стали сами –
дочкам-сыновьям читают книжки,
как на свете жили кошки-мышки.

Бабушка, когда ты станешь небом,
кто накормит нас горячим хлебом?
Что я стану говорить детишкам,
птичкам-невеличкам, кошкам-мышкам?
Я скажу, что ты на небе синем,
чистом, белом, тёплом, голубом,
я скажу, что небо над Россией –
это ты. И дедушка с тобой.



* * *
Шёл август 91 года, я работала в библиотеке ради декретных,
до твоего рождения оставалось почти три месяца.
Было голодно и немного страшно, твой папа жил в другом городе,
вечерами я ходила к родителям — ужинать и смотреть телевизор.
И обдумывала, какой же я стану мамой.
В те дни я видела трёхлетнего мальчика,
который был очень привязан к маме.
Эти двое пришли в гости к моей коллеге.
Женщины присели полчасика поболтать в нашем зале,
а мальчик присел на корточки в коридоре
и неотрывно смотрел на маму.
Он не мог войти, потому что там были чужие люди,
но маму он должен был видеть ежесекундно
и сидел на корточках, не шелохнувшись.
В коридоре был гулкий сумрак и сквозняки,
и мальчик, боявшийся остаться один на свете.
Когда они ушли, коллега сказала:
какой ужас, не правда ли?
(У неё не было детей по состоянию здоровья,
но она очень хотела родить и всё время лечилась.
Мы жалели её, а она кормила меня яблоками из сада,
потому что будущей маме следует хорошо питаться.)
Я отвечала, что дети — не наша собственность,
мой ребёнок таким никогда не будет.
Позже я прочла: если ребёнка рано отнять от груди,
он вырастет более независимым.
Так, в общем-то, и получилось.



* * *
На белом облаке, на белом самолете, на тонкой стрелке
висит мечта, неловко тянется обратно, к земле и дому,
к теплу и хлебу с молоком, еще к теплу — вину и сыру,
к необратимому, сколь ни вращай, пустому миру,
еще вчера любовью полному и все-таки пустому,
но самолет летит, не возвратит, и стынет стейк в тарелке.
Лети, лети, моя мечта, за океан, на свет, на дальний берег,
на нежный берег, где ни речь, ни цвет песка не говорящи —
ответит смуглый человек на праздное “когда посадка?”,
и все утратит прежний запах, даже чай, бумага, шоколадка,
и лихорадка ожидания убьет, как спам — почтовый ящик,
воспоминания о счастье, о любви. Но кто потом проверит...



* * *
Врачи говорят, что в норме
пробуждение и отход ко сну –
это ритуал, набор одинаковых действий и мыслей.
Каждый раз, когда я ложусь далеко за полночь,
я сперва думаю: как же замерзли ноги! –
а потом слушаю, как ты дышишь.
Если не слышно, целую куда придется,
чтоб ты завозился и начал смешно бормотать во сне.
Давно, когда ноги почти не мерзли,
я просто слушала, я также боялась,
как теперь, когда мы уже не молоды.



* * *
Вот, говорю, живешь и все время любишь,
и ничего другого не остается.
На поверхности этого океана
раскачиваются ветхие лодки чувств,
крошечные паруса поступков,
кривые коряги произносимых и несказанных слов.
Но вся толща воды, весь отраженный свет,
все твари в глубине и вспышки над горизонтом –
это любовь, от которой единственно бьется сердце.
И это, к сожалению, не метафора.
А кого любить, извиняюсь, замужней тетке
без определенного места работы и с кучей комплексов?
Тетке, которая не может ни дать взаймы,
ни устроить к хорошему стоматологу подешевле,
ни перевести с английского на китайский,
ни пошить пальто, ни еще чего-то?
Лично я думаю, что любить можно тех,
кого это ни к чему не обяжет,
ни при каких обстоятельствах не расстроит,
не вызовет ревности и разочарования
и в быту, как говорится, не помешает –
короче, можно любить детей, стариков и геев.
Что я и делаю, хотя у меня не здорово получается.

          
skushny: (skushny)
          

* * *
Так холодно, что у слова “милый”
Пристывают друг к другу губы на первом звуке.
В рукава, как в муфту, замочком упрячешь руки
И, чтоб уберечь гортань, вдыхаешь вполсилы.
В сочельник всегда ожидаешь чего-то, хотя бы чуда,
А лучше бы выплатили зарплату.
Но на этот раз рады тем, чем богаты:
Денег нет, счастья нет, есть долги и простуда.
Это не самый тяжелый год, если верить прогнозу,
Но и не легкий — какой-то средний.
Твои тапочки стоят друг на дружке в передней -
Я смотрю на них и глотаю слезы.
Ты ушел вчера вечером. Я помыла полы
И подумала, что плохая примета.
А потом пила кофе и вспоминала лето,
Не чувствуя, как тоска заползает в углы
Холодной комнаты. Теперь-то я поняла,
Что ты не вернешься. У тебя есть другая — моложе,
А мою любовь, как ты говорил, не положишь
В карман. Но и не скажешь о ней — была.
Потому что проходит все: простуда, зима, истерика,
Слава, жизнь — становятся прахом и ложью.
Но мою любовь убить невозможно,
Как невозможно закрыть Америку.



Утро

Звала, и оно пришло, и встало передо мной
вслед за осенней ночью, вытекшей из скорлупы
приоткрытой форточки вместе со звездами и луной.
Я была здесь вечером, вышагнула из толпы,
брошеным пятаком закатилась в щель
между стеной и кроватью, сон мне приснился, сон,
черное облако, упавшее тяжело на грудь. Карамель
хрустнула, точно ребрышко — прозвонил телефон —
коротко, хрипло. Я не могла подойти, чтоб ответить ей,
девушке, набиравшей дрожащими пальцами номер два-
тридцать три-ноль пять городской больницы. Стало еще тяжелей,
сдавили виски две юные бабочки, точно твои слова,
произнесенные только назавтра, наутро. Сон был в руке,
смятый живым дыханием, плывущим поверх всего
сущего. Так и пропал бы на сквозняке,
но я догадалась его записать с утра.
Жаль, не хватило, луна, твоего серебра,
когда рассветало — серебра смертельного твоего.



* * *
Сидя за накрытым столом над грузинским блюдом
в просторном кафе, где играет музыка моего детства,
я понимаю, что мною движет сюда и, последовательно, отсюда
и неискренним голосом говорю то, что думаю по-честному.
Я думаю, что дело по-прежнему не в количестве женщин,
потому что мой приятель, сидящий напротив, гей, а подруга –
очень высокая красивая талантливая и успешная –
натуралка, которая скоро выйдет замуж, уедет из Ебурга
в Соединенные Штаты и будет писать там стихи по-русски
о любви, конечно – о чем же еще писать красивой женщине.
Я все понимаю, но не могу сказать, это смешно и грустно,
я ведь тоже хочу о любви, но мне не положено, вообще.
Минут через пять молодая официантка (студентка, наверное)
принесет хинкали и сацебели, капуччино с корицей без сахара.
Я позвоню тебе, скажу «приезжай через полчаса», услышу нервное
«я уже подъезжаю, здесь некуда ставить машину!» и от страха
начну глотать большие куски, обжигаясь соком. Я поняла –
так уже было. Мама говорила мне по утрам «ешь быстрее,
а то опоздаешь в школу!», и я выскакивала из-за стола
и прибегала за полчаса до звонка. Теперь выхожу из дверей
кафе в дельте большого города, исчезаю в море машин,
уношу с собой недосказанное (радости нет, только страх опоздать).
Мы, кажется, разучились говорить правду, да и зачем она,
если единственное, что нас объединяет – то, что мы любим мужчин.



* * *
Телефон мобильный, улети на небко,
там твои детки кушают котлетки
договариваются о важных встречах на завтра,
выясняют, кто где находится и когда вернется,
признаются в любви, рассказывают анекдоты,
просят больше не звонить, потому что абонент
занят или находится вне зоны действия
всех этих действий:
говорить о любви по телефону,
расставаться по телефону,
умирать с телефоном,
на который приходят смски
«где ты? когда вернешься?»



* * *
Когда ты прочтёшь столько книжек, стихов и блогов,
сколько прочла я,
ты поймёшь, как мало я смыслю в литературе.
Вот, например, Блок — он писал о Женщине и Революции,
это достойное занятие для поэта.
Есенин пил, любил, хулиганил и умер молодым —
это тоже, в общем-то, обычное дело.
Бродский был в ссылке, в Венеции и в списке нобелевских лауреатов —
чем не судьба, особенно в наше время?
Знакомые мне поэты, которых будут изучать твои дети на уроках русской словесности,
каждый день пишут в сетевых дневниках прекрасные вещи —
стихи, эссе, свежие мысли о политике и литературе.
За окнами снова зима, я думаю о тебе и о том, что наступит лето,
которое впервые в жизни не будет для меня счастьем.
Не читай ничего, пожалуйста, кроме книжек по программированию.
Я не хочу, чтобы ты обо всём догадался —
о том, как мало я смыслю в жизни.
И в любви, но об этом ты точно не догадаешься.



* * *
Кому, кому достаются такие девочки?
Известно, кому — тем, кто хорошо учится,
кто говорит по-английски,
кто умеет ласково улыбаться,
кто умеет петь и танцевать,
по-отечески в лоб целовать.

Кому, кому достаются такие мальчики?
Известно, кому — смелым или богатым,
обязательно хорошо одетым,
разбирающимся в коктейлях —
тут уж, как говорится,
или фигура, или харизма.

Кому, кому достаются все остальные?
Вероятно, сердитым начальникам в офисах,
паспортисткам с неприятным прищуром,
проводникам плацкартных вагонов,
моложавым лекторам,
нетрезвым с вечера докторам.

Кому, кому достаются слезы под эту музыку?
Тебе, конечно, — а нечего с вечера напиваться,
ездить в ночном такси кругами по городу,
стирать телефоны и смски,
после писать стихи,
прикидываться глухим.

Кому, кому ты достанешься, когда проснешься?
Маме, которая волнуется и не спит ночами,
пишет тебе записки, потому что уходит рано,
никогда не читает твоих стихов,
не любит твоих гостей,
не ждет радостных новостей.

Это я все к тому, что надо было хорошо учиться,
выучить хотя бы английский, одеться в чистое
и понравиться той самой девочке,
что сидела за первой партой,
а теперь она замужем, родила детей и частенько плачет.
Что, если вдуматься, совсем ничего не значит.



* * *
Что я помню о ночи? Что оказалась длинной.
Твой врач запрещает пить молоко с малиной,
потому что оно обернется очередной ангиной.
Я ищу аспирин и не нахожу аспирина.
Я ищу панадол или любой аналог,
терпи, говорю себе, подтыкая твое одеяло,
только бронхита еще нам недоставало –
ты начал кашлять, когда я уже засыпала.
Ты мокрый, горячий, подушка насквозь промокла,
одноногие звери глядят в запотевшие стекла,
читала на ночь тебе «Царь Эдип» Софокла –
быстро устала, осипла, вообще умолкла,
ты не слышал меня в жару и ночных кошмарах.
Я жалею о всех отложенных разговорах!
О недоеденных булках, незакатанных помидорах,
невымытых коридорах, невыпитых стеклотарах,
непрочитанных книжках, растрескавшейся под кроватью скрипке,
о поцелуе, вкус которого стоил двадцати лет курения,
об одиночестве, надежно обеспеченном всеми авиакомпаниями мира,
выброшенных на ветер деньгах, обещаниях, письмах и фотографиях,
о том, что в детстве учили вере и послушанию, но ничего не сказали о боге,
об истериках, битой посуде, незащищенном сексе, некачественном наркозе,
постоянном вранье, открывшемся по глупой случайности и чуть не разрушившем все,
плохом медицинском обслуживании и неумении ставить уколы внутривенно,
о дружбе, разрушенной временем и расстоянием, но чаще – другими людьми,
незнании современной музыки и литературы, а также о полном отсутствии способности
заработать немного денег, заслужить немного любви, приручить некоторое количество слов,
чтобы не подавиться всей этой жизнью и этим несчастным Софоклом,
под которого ты заснул, и у тебя спала температура, и я тоже могу пойти спать.
Как хорошо, господи!
В следующий раз я тебе почитаю Бродского – про холмы.
Это поможет – от кашля, бессонницы и зимы.
Выздоравливай, вырастай, уезжай с моей колымы,
из моей кутерьмы
в свою кутерьму –
я обратно тебя не возьму.

          
skushny: (Default)
* * *

Стихают обыденной речи простые нотки,
стихами тем более не о чем говорить.
Ан нет, уже просится рифма “налейте водки”,
а следом за ней “не найдется ли закурить”.
Так в доме, едва обедневшем вечерним гостем,
шуршит занавеска, раскрытая сквозняком,
и просится тусклое небо в короткий проем,
сошедшее в город на сломанной тонкой трости
дождя — проходи, говорю, допоем.
А ты говорил: “все — тщета”. Ерунда, наживка
заброшена в мутную воду моих дождей,
в аральское море скудеющих в ночь надежд,
но мне остается голос. Delete. Ошибка.



* * *

Я никуда не уехала, я не уеду, не ждите меня, дорогие,
ласковые города на другом берегу океана. Северный ветер
мне закрывает дорогу опавшими листьями клена и серым дождем.
Скоро земля отвернется от нас, укрываясь снегами. Россия,
горькая соль на губах, мы твои инфантильные дети —
плачем, и просим, и злимся, и нового праздника ждем.
Дело не в том, что иные далекие страны и веси, где я не бывала,
могут прийтись не по росту (хотя, безусловно, придутся, осталось проверить),
дело не в том, что они лишены тех щербинок, которым цена “пятачок”,
даже не в том, что мои горячо нелюбимые, те, кого я оставляла
и уходила к любимым, безумным, жестоким — и каждому было по вере.
Там, я слыхала, нельзя говорить на родном языке и молчать ни о чем.
Может, меня обманули, меня обманули, меня обманули невежды —
почерком беглым, бесстыдною речью, пестрящей чужими словами,
чувствами, взглядами, жестами. Я не стыжусь, что слаба, обманусь, как могу.
Будет весна. Прилетят мои птицы. Но за год не вырасту я из одежды,
как это раньше бывало. Мама, верни мои сказки, мою постаревшую память.
Я остаюсь, северный ветер, петь о тебе, слушать тебя — на своем берегу.



* * *

поищи меня пожалуйста я кажется потерялась
да что потерялась совсем пропала то что ты видишь — только слова
а я утонула в небе руки ноги глаза живот ничего не осталось
в городе где я жила это все никому не нужно или я не права
в городе где замерзает глина молоко и лед обрывается с крыш
нужно уметь жить но нельзя умирать я пробовала лишь охрипла
ты поищи меня может еще не поздно мой ласковый мой малыш
ты уже вырос совсем большой научился петь и играть на скрипке
ты уже можешь на мое “спаси” сказать в ответ “не хочу не буду”
умеешь повязывать галстук любить и плакать водить авто
но вот это безразличие эта холодность эта сталь откуда?
не ищи меня пожалуйста (вера матвеева) не вернусь ни за что



* * *

Говоришь со мной, точно ты — радио,
не глядя в глаза, транслируешь фрагменты чужой жизни.
Когда я отсутствую, ты продолжаешь говорить для бабушки или отца —
с кухни я слышу тот же смешливый голос.
Когда ты действительно говоришь со мной,
мне всегда кажется, что тебе страшно и ты вот-вот начнёшь плакать.
Математика и сквозняки несовместимы, говорю я.
Ты отвечаешь в том духе, что никакой связи нет,
а я думаю, что победит: мой опыт или твоя логика.
Хочется, чтоб последнее.

Profile

skushny: (Default)
skushny

February 2017

S M T W T F S
   1234
567891011
1213 1415161718
19202122232425
262728    

Syndicate

RSS Atom

Most Popular Tags

Style Credit

Expand Cut Tags

No cut tags
Page generated Sep. 23rd, 2017 04:23 pm
Powered by Dreamwidth Studios