skushny: (skushny)
          

* * *
Иди сюда! Обидели – пожалуйся,
А приголубят – хвастайся.
С больной губой, с испорченною бритвою,
Наступленные-на-ногу,

Поруганные, ехавшие затемно
В автобусе-троллейбусе,
Как бутерброд, надъедены и брошены,
И, как газон, утоптаны,

Великодушно прибранные в очередь,
В руках мешки с болезнями,
Стоим, как на приеме в поликлинике,
Тревожимся, колышемся,

А ну как вдарит свет уничтожающий
Во все углы и впадины,
И чепуха, как водится, останется
На этой скотской лестнице:

Чулки, носки, коронки и очешники,
Уложенные горкою.
Одна надежда – что оно в последний раз.
Еще одна – что встретимся.



Утро субботы, утро воскресенья

1.

Все окна раскрыты, все шторы колеб-
-лются, и желтее чем дынные недра
Июльское солнце на плечи и бедра
Намазывается как на хлеб.

Лежать поперечно кровати,
И знать, что не надо вставати,

Что воздух напрасно готовил
Укрытья, ходы, колеи,
Чтоб я в эти пазухи вставила-вставил
Шаги и колена свои.

Равняясь в безмыслии с липовой веткой,
Лежать-розоветь неприличной креветкой

В морщинах пустой простыни.
Как будто не чуя ни тренья ни тленья,
Простым матерьялом без сопротивленья,
Бельем, а его простирни.

Движенье заразно, столетье железно,
Тем более буду
Под грузом субботы лежать бесполезно,
Качая свободу,

Как черную нефть из промасленной почвы –
Из долгих гудков, неотвеченной почты.


2.

Все окна раскрыты, все шторы колеб-
-лются, и желтее чем дынные недра
Июльское солнце на ветхие бедра
Намазывается как на хлеб.

Не помню, мы женщины, или мужчины,
Иль мы разнополы, и кто – вещество,
Ловящее воздух во рты и морщины
И трещины тела едва ль своего,
В морские морщины сухой простыни.

Деталями в масле грядущего тленья,
Простым матерьялом без сопротивленья,
Бельем, а его простирни,

Лежим поперечно кровати,
Пустые сосуд,
Сознав, что не надо вставати,
И так унесут.

Что воздух напрасно готовил
И впрок размягчал колеи,
Чтоб мы в эти пазухи вставила-вставил
Болты и шарниры свои.

И как паровозы на ветер – пол-порции дыма,
В мельчайшее зеркальце, бьющееся невидимо
У старческих губ, проверяя концицию, –
Свою выдыхаю петицию:

Последнего воздуха маленький груз
(На зуб, на зерно, на мышиный укус)
Отдам дорогому заводу.
Сама же иду на свободу.

На волю, на вы, отрясая печати,
Иду воскресенье как мышцы качати;
Как нефть из промасленной почвы –
Из впредь неотвеченной почты.



* * *
Банный день стеклу и шинам.
Юбки флагами с балконов.
Летний воздух с тихим шипом
Выпускают из баллонов,

Он линяет, всё меняет,
Он проёмы заполняет,
Человекоочертанья в нём, как шарики, висят —
Зоны мёртвого живого
Года с семьдесят второго,
Года с пятьдесят восьмого
Ни фига не отражают, а висят-не-голосят
Наподобие холодных магазинных поросят.

Эфтим супом я, бывало,
Наедалась до отвала,
В нём и плавала, и плакала-солила, и спала.
Плошка — новою была.

А когда в такой пробел заедешь локтем,
Попритронется к тебе прохладным когтем
Эта общая священная могила,
Лета всехнего бесхозное ложе,
Вороватая поддатая малина,
Социальная бесплатная одёжа.

Топлая младость,
Пузырями радость,
С прадедами-дедами равная скамья —
Лета, любовь моя.



* * *
Топ-топ, шоп-шоп,
Старый девичий озноб.
Дайте мне немного денег,
Чтобы стало хорошо б!

За хрустящие пакетики,
За цветные этикетики,
За акриловые гладкие алым лаком ноготки —
И за гладкий бок,
И за гладкий лоб,
За воронку тупой тоски.

Плохо живётся женскому живому,
Женскому живому трудно выживать.
Лучше живётся дому нежилому,
Бо нежилое труднее прожевать.

Никакая старость, никакая страсть
Ничего не могут более украсть.
Никакая нежить, алчущая жить,
Ничего не в силах более вложить

В то, что стало достоянием тления,
То, что стало состоянием таяния,
В уплывающие очертания,
Тело тления — дело пения.



Фиделио (Четыре оперы, 3)

Заседание начинается, всё шуршит,
Свидетелей выводят и вводят новых,
Второпях выносится приговор,
Обвиняемый превращается в осуждённого.

Приговор приводится в исполнение,
Обычно при этом врач и начальник тюрьмы.
Родственников сюда не пускают.
Журналистов тоже сюда не пускают.
Сюда запускают осуждённых, по одному,
Фиксируют плечи, щиколотки и запястья,
Дают покурить в последний,
Дают укол, дают переменный ток,
Осуждённый превращается в медведя.

Родственники их обычно не забирают,
Хотя я знаю один исключительный случай:
Держат на даче, с охраной, там лес до краёв.
Невостребованные расходятся по зоопаркам,
Цирковым коллективам, частным живым уголкам:
Неагрессивны, хорошо обучаются,
Ходят на задних, «мама» порой говорят.

(Женщину, переодетую в шкуру охранника,
вежливо усаживают в воронок.)



* * *
Где в белое, белое небо
Пространство холодное бьёт,
Замучен тяжёлой неволей,
Бродяга судьбу продаёт:

Возьмите, кому её надо,
И средства вложите свои
В дырявые, словно ограда,
Недавние руки мои.

Я тела уже не имею
И косо стою, как печать,
И можно сквозь эти лопатки и шею
Пустые холмы различать.

Я шёл от Одессы к Херсону,
Как ветер в безлюдной степи.
Я брёл по степям Забайкалья,
Как лодка на чёрной цепи.

Я град; я катящийся топот,
Движенье без ног и копыт:
Купите мой жизненный опыт,
Верните прижизненный быт.

И эту посмертную славу,
Вспухающую, как вода,
Отдам без раздумья за “явскую” Яву,
Какую курили тогда.



* * *
Прошёл трамвай по кличке Аннушка,
Что нас с тобою подвозил.
Теперь какая-нибудь панночка
Откроет модный магазин.

Разложит белое и чёрное,
Протрет пустые зеркала,
На мониторы отключённые
Она посмотрит из угла —

Увидит в них не время пятницы,
Не покупающий народ,
Не три-четыре лёгких платьица,
А что-нибудь наоборот.

Увидит в сутолоке будничной
Походку дедовской весны,
Тебя, стоящую у булочной,
Авоську с воздухом страны.

Но это прошлое плавучее,
Его бессмысленный укор
Слезой затянется до случая
И камнем канет в монитор.

Мы открываемся, как краники,
Туда-сюда, туда-сюда,
И магазинные охранники
На нас не смотрят никогда.



* * *
Свободочка, свободочка,
Зачем была нужна?
Бежит по водам лодочка,
Я в ней лежу одна.

Лежит на блюдце ложечка,
Успевшая остыть.
Я здесь была немножечко,
Не буду больше быть.

Невзрачная, безбрачная,
Покрытая росой
Душа моя прозрачная
Не тронута красой –

Но там, где было синее
И алое слегка,
Уже сплотились сильные
Мужские облака.

          
skushny: (skushny)
          

* * *
Где ни гляну, тоски ли, амурки
Разбегаются, тряся боками
В подвенечной голове-каморке,
Тюлевыми скрытой облаками.

Платье, за какое убивают,
Затененным щиколкам кивает.
И забилась, не в кого влюбиться,
Черепа под купол голубица.



* * *
Призрак черемухи в каждой
В землю смотрящей ноздре
Держится, как ты ни кашляй,
Не рассыпаясь на зве.

Американские горки –
Парк, запускающий двух
Кубарем вместо прогулки.
Парк, выжимающий "ух".

В дымных пеленках шашлычных.
В крошках скорлупках яичных.
В тропках, дорожках, следочках
Парк, в человеческих дочках.

С тысячей выбранных точек
Щастия слово извлечь.
... Зелен и синь, как платочек,
Мир, упадающий с плеч.



* * *
Небо пегое сегодня реяло
Пробежавшим рысаком.
Точно воском, музыкой из плеера
Уши налиты битком.

Фартуком вися на милой шее,
Созерцая облака,
Все-таки как варежку нашарю
В рукаве я двойника.

И увижу: на родную хату
Туча надвигается, брюхата,
Горожанин покупает виску,
Почтальон уносит переписку.

Я и я как две американки
За туземцами следим.
Белы день и простокваша в банке.
Ложка медлит посреди.



* * *
В кресле шатучем, руки на ручки,
В пледе – как в отпуску,
Ежася от мороза,
От щиколоток до скул,
Как два дня до получки,
Вся я себе заноза.

Так балерина обидна пачке.
Содержимое оболочке.
И как воздух из недер шара,
Выпускает себя душаа.



РЫБА

В тазу жестяном, в тазу жестяном сидела,
Налили туда воды и соль размешали,
Один захмелел, второй – чинить передатчик,
Четвертый бродил по берегу, причитая,
Что внукам рассказывать будет, а я продолжу:
Английского не понимает, есть не просила,
Но как-то придется – варить, предложить сырое,
Быть не может, просто не может быть.

Глаза завидущие, толстые губы, волосы,
Как мокрое сено, белесые, пахнет – водкой;
Чуть перевернется на брюхо, одною линией,
Как у тебя, прописаны позвонки.
Ни слова по-русски, скорей угро-финская группа,
Но специалистов, к несчастию, не нашлось,
Когда наудачу с утра забросили сети,
И тварь улыбалась и била навстречу хвостом.

Стемнело, открыли консервы, лампы внесли.
Явились карты и шахматы, безуспешно.
Заспорил с механиком, но разговор не шел.
Быстрый осмотр (присутствовал, подпись, подпись) –
Не успеваю, только первые цифры,
Вес шестьдесят. Длина хвоста – девяносто.
Рваные раны в области живота
Нанесены предположительно острым предметом.

Не успеваю, только первые выводы,
Времени нет, – восстановленье связи,
Утепленье зимовья, добыча рыбы.
Ест ее вместе со всеми, очень опрятна,
Кофе не терпит, одежду носить отказывается;
Замерил диаметр соска; воду меняем
Утром и вечером; спит, обнимая хвост.
Лица не различает. Имен не помнит.

Не успеваю, только что от радиста,
Подозреваем, что кто-то испортил рацию
И запасной генератор, понять зачем,
Незачем понимать, но верю, что встретимся.
Лучше шифруй, лучше шифруй записи,
Вчера, в восемнадцать, опять вертолет над елками,
Пульс учащенный, легкая дурнота,
Плеск и хохот за ситцевой занавеской.

Вчера и сегодня выпускали поплавать.
Я караулил с багром, Петров с карабином,
Улизнуть не пыталась и только брызгалась;
Температура воды; температура тела;
Возможно использовать в целях рыбодобычи.
Бегал по берегу, изображал охоту.
Кротко нырнула-вынырнула – впустую,
Мокрая, белозубая и блестя.

Только теперь: происходит, не замечаю,
Два часа ненужного разговора
На ветру о рационе и запчастях,
Бегом до зимовья и тишина за шторкой.
И никого за шторкой. Таз передвинут
В общую комнату, дым, наступаю в лужу.
И под успокоительный свист приемника
Рыбина и механик играют в пьяницу!

Не успеваю, не до того, больна,
Пахнет уже не водкою, а сивухой,
Зрачок расширен, испарина, перебои,
Вялость, сонливость, отсутствие аппетита,
Отсутствие связи, фотоаппаратуры,
Грязь, чешуя в ящике с инструментами,
Снова мерещился Бог, оборот пропеллера,
Наклонение елок и шум винтов.

Снова Петров, – доктор, говорит, доктор...
За занавеской тихо. В тазу пусто.
У механика фляга со спиртом, тайная.
Не возражаю, пускай поплавает. На полу
Мокрый шарфик, рыба любит закутывать
Горло, хотя какой ей с шарфика прок.
Из окна изумительно видно: на глянце залива
Голова навсегда удаляющегося пловца.

.................................................

Только самое важное: улетаем.
Как ни старательно я ломал передатчик,
Кем-то внимательным он бывал восстановлен,
Дальше откладывать некуда, вертолета
ждут вертолета ждут вертолета ждут...
Собраны вещи и уложены ящики,
Подведены итоги, закрыты записи,
Спущены шторы, спущены флаги, сплю.

Дорогая, я вышел из дому поздно вечером
Посмотреть на тебя на студенческой фотографии,
Я не видел ее так долго, не изменилась.
Дорогая, я не надеялся рассказать,
Дорогая, я так надеялся утаить,
Дорогая, я так надеялся не дожить
До мгновения встречи, как два и два,
С этим классическим сочетанием черт.

В президиум Академии, проф. Никитину,
Копия в Кремль, оригинал вдове.
Материалы исследований. Дневник наблюдений.
Рост, вес, предположительный возраст,
Характерные шрамы в области живота, –
Там, под водой, хирургия прошлого века,
Оперируют без наркоза, на глубине,
Перепады давления, спайки, рубцы,

Трудно рожать, трудно воспитывать,
Выйти замуж почти невозможно.
И такая тоска, такая тоска, хоть на сушу.
... Только самое главное: люблю, твой.
Только самое главное: прости, не прощай.
Только самое последнее, самое первое,
Е-мое, САМОЕ: здравствуй.

...И если это место – край земли,
Оно не самый крайний край земли.



БАЛЮСТРАДА В БЫКОВО

Русская готика.
Куполы-лампочки.
Девочки-лапочки.
Церква и мальвы.
Мирного скотика – серого котика,
Спящего на неприкрашенной лавочке,
В грязны уста целоваль вы.

Парк зарастает тесно, упорно.
Речка-линючка в дряхлых заплатах.
Туберкулезницы в длинных халатах.
Бабочки белы летают попарно,
Быстрыми взмахами нас пересекши.
Сядем, как голуби, пить и клевать
В смирной глуши облысевшей,
Родственной, словно кровать.

Чьей-то могилой лежишь, безымян,
В радужном мусоре этих полян –
Холмиками, островками.
Можно не двигать руками,
Тихо дышать, не отражать,
Словно рука, еле держать
Писчей бумаги обрывки
На травянистом загривке.

Но – балюстрада-эстрада, с какою
Хочется сделать, одну не оставить!
Пообнимать, как подушку, рукою.
Или собой, как скульптурой, заставить.

Всласть выжимать ее прелесть
В тазики воображенья.
В голову вдвинуть как челюсть.
Делать простые движенья,

Выйдя в не-опытно поле блаженного,
Словно отца, призывая Баженова
Полузабытого-вещего,
Линию эту проведшего,

Мерить и мерить ее перешагом,
Дактилем и сантиметром.
Стать ее тайным приспущенным флагом,
Явным волнуемым ветром.

Славы желаю!
Способ придумаю
Быть или ведомой
Или ведомою,
Словно девица – натурой,
Падшею архитектурой.

Чтобы ее и меня поминали вдвоем,
(Словно поп-группу, автографы же не даем).

Чтобы ее и меня совмещали в тетради
(пушкин-у-моря, степанова-на-балюстраде).

Чтобы ни мне и ни ей не остаться одной
(Вот она дремлет, как пьяная кошка во рву),

Чтобы ее и меня сосчитали родней
(Вот она дышит заразой больничных палат),

Чтобы она была скобкой, в которой живу,
Чтобы зелененький воздух над нею и мной
Был нам един слуховой-духовой аппарат.

Стать предприятием с ней на единых паях.
Чтобы любая руина в полнощных краях
(В трещинах дырах порезах репьях)
Знала, как Лувр и Асторию,
Малую нашу историю.



* * *
Что помяни,
Того несть.
Снедь — есть, нефть есть,
Кровельная жесть есть,
Одичалая с подпалинами облачная шерсть.

Мне сосед сказал по пьянке,
Что в Москве видали танки:
Они старые, усталые, таких уже не носят —
То одышка, то испарина, то ржавчина, то проседь,

Ходят скромные —
Время тёмное.

Под Москвой,
Под землёй Москвы,
Тоже домы, водоёмы, остановочки и рвы.
Там целуются под ёлками
Подземельцы с подземёлками,
Львы подземные
Спят стозевные.

Над метро
Есть ещё метрей —
Много выше и устроено значительно хитрей —
С поездами многоконными, со стеклянными вагонами.
Там душа играет лещиком
И до раннего утра
По составам крутят Лещенко,
Льва меняя на Петра.

Ветры тихие
Липнут к кофточкам,
Но туда не всех пускают, а по карточкам.

Над Москвой,
По-над крышечкой,
Ездит всадник золотой с медной шишечкой,
Тычет копием вслед холопиям,
Конь пугается, фырчит, отодвигается.

Выше плечика,
Дальше плащика —
Небо русское:
Многим узкое.



* * *
В небе праздничном, безразничном, фольговом,
В небе жгучем, незапамятном, фольгучем
Видно лестницу, приставленную к тучам,
Сверху донизу исхоженную словом.

И одное семенит,
А другое голосит,
А моё на перекладине качается-висит,

Еле держится,
Скоро сверзится.

Побегут к нему товарищи с расспросами,
Безъязыкими, равно — разноголосыми,
С клёкотом, с кряктом:
Как оно? как там?

А в ответ, как колокол, мычат без языка:
— С пятой перекладины такая ммузыка!



* * *
Тополиный пух наберёт крыло и давай в зенит,
Нарастит когтей — и карабкаться в вертикаль.
Он ворона вороной, но в ухе его звенит,
Как будильник, обезумевший нахтигаль.

А ещё самолёт-самоед набирает лёт.
Очевидны ему облаков твоих вороха,
Под крылом его — виноградом отвесный лёд
И приморская степь не менее лопуха.

Выбираешь точку — ставь перпендикуляр,
Под высокие вольты, словно монтёр, залазь —
Хорошо ли гудит чугун и сидит школяр,
Пробивается завязь, наживку берёт язь?

Далеко в поднебесье ноге говорит нога:
Послужили с тобой — и отправлены на юга.
А ещё повыше рука говорит руке:
Подержи мои пальцы в своём ледяном мешке.

А над ними, ухо и ухо соединя,
Заслоняет лицо улыбка седьмого дня.

          
skushny: (skushny)
Мария Степанова ([livejournal.com profile] mariastepanova)

Песня

В месте злачне-покойне
На пустой колокольне
Под девятое мая
Хорошо-высоко.
Видно дачные сотки,
Сталинские высотки,
Видно всякие виды,
А себя не видать.

Скажет баба солдату:
Кем мы были когда-то,
Под девятое мая
Я сама не пойму.
Дырки, словно на терке,
На твоей гимнастерке,
У моей телогрейки
Руки обожжены.

Как летят самолеты,
Как идут пароходы,
Мы встречаем у трапа
Каждый новый этап,
И у каждого трапа
Нас встречает Утрата
И утроба Утраты -
Как родительский шкап.

... Он ей не отвечает,
Он в ответ промолчает,
Рукавами качает
Он, ключами звеня,
И ложится без боли
На убитое поле
Тень победы, отставшей
От Георгия дня.
skushny: (skushny)
из э э каммингса, очень вольно

жил кто-нибудь в растаком городке
(многокольный звон дин-дон по реке)
осенью летом зимой весной
он пел свое не, он плясал свое но

небольшие и малые Ж и М
знать не знали о ком-нибудь насовсем
выбирали сеть пожинали сев
дождь и солнце и звезды все

дети-то знали на первый взгляд
да забывали подросши над
осенью летом зимой весной
как был кто-нибудь любим ни одной

тогда на потом и ствол за листом
она жила за ним и о нем
его нибудь ей звучало будь
птенец на снег бубенец во тьме

а все женились на коеком
рассвет и закат все одно молчком
плясали вскачь и смеялись всплачь
твердили нет погружаясь в сон

месяц солнце и звездный град
и только снег объяснить бы рад
что и детям пора забыть вспоминать
многокольный звон по теченью вдоль

тут кто-нибудь и ложится в гроб
ни одна его поцелует в лоб
честный люд похоронит их к боку бок –
мера за меру и был за стал

пядь за пядью до дна времен
они понемногу доспят свой сон
кто-нибудь с ни одной глинозем с весной
как дух для двух а за если - да

М и Ж (мои дон и дин)
от лета до лета черед един
свое пожнешь и своим пойдешь
день ночь свет дождь


И оригинал. )

Profile

skushny: (Default)
skushny

February 2017

S M T W T F S
   1234
567891011
1213 1415161718
19202122232425
262728    

Syndicate

RSS Atom

Most Popular Tags

Style Credit

Expand Cut Tags

No cut tags
Page generated Jul. 20th, 2017 06:49 pm
Powered by Dreamwidth Studios