skushny: (skushny)
* * *
Боярышнику – краснеть
нечаянным очевидцем
всех ряженых обнажения,
готовя сытную снедь
клестам, снегирям, синицам,
себя же – для жизни будущей.

Сей праведник – проводник,
накопленным златом беден,
иные стяжав сокровища,
с тех пор, как на свет возник,
до тех, как пребудет съеден,
звенящий звеном связующим.

Не всё, что случится, зря, –
стоять ему через силу
единственным в поле воином,
ни слова не говоря,
и класть семена в могилу –
всеискупляющей жертвою.



* * *
Нежно-розовый нехотя исчезает под густо-лиловым, –
зазеваешься, кажется, и не сыщешь дороги туда,
где случайная музыка не успела с умышленным словом
разминуться, развстретиться, где в открытое море суда

под союзными флагами выступают воинственным клином,
где вернуть не получится безъязыкой стране голоса, –
всё в сгустившихся сумерках по иным протекает причинам
и последняя светлая поглощается тьмой полоса.



Перед изваянием Вэньчана,
божества литературы и учености,
в городском храме в Гуйдэ


Вэньчан блистательно-письменный,
в багряное облачившийся
с нефритово-круглым воротом
на трон просторный воссел,
межбровье насупив, пристальный
свой взгляд устремил взыскующе
на тех, кто со связкой луковиц
к нему подойти рискнет.

Усы коромыслом выгнуты
вкруг пухлых губ, под которыми
чернеют острое пятнышко
и длинный клин бороды;
шесть звезд из Большой Медведицы – 
для книг и кистей вместилище – 
на дщице, зажатой в правую,
им держатся пред собой.

Конек беломастный с гривою
мышастой прилег в изножии,
два глаза на морде, третий же – 
где хвост, на бедре отверст;
направлены в настоящее
и прошлое те, передние,
прозрением и предчувствием
грядущего – задний полн.

О ты, просящим дарующий
в познании – проницательность,
в поэзии – вдохновение,
в науке – точный расчет,
пребудь и ко мне, случайному
из дальних пределов путнику,
хоть строг, но не скуп на милости
с чудесным своим коньком!
skushny: (skushny)
          

* * *
И капель осколки в твоих волосах,
и Лебедь на белой щеке,
и время несчастное на часах,
и небо невдалеке,

и горький на влажных губах табак,
и мыслей разгул в мозгу,
и что-то еще, от чего никак
избавиться не могу.



* * *
Зверь огнедышущий с пышною гривой,
серпокогтистый, твой норов игривый
    не понаслышке знаком
всем, кто, вдыхая гниения запах,
некогда мызган в чешуйчатых лапах,
    лизан стальным языком,

дважды раздвоенным, всем, кто копытом
бит по зубам и пером ядовитым
    колот и глажен не раз
больно и нежно, кто чувствовал близко
испепеляющего Василиска
    взгляд немигающих глаз,

взгляд на себе. - Никаких предисловий,
лишь заохотится мяса и крови,
    зев отверзается твой
и наполняется плотью утроба
плотно с причмоком, - навыкате оба
    только не сыты жратвой

ока. Бывает: ни рылом, ни ухом
не поведет, расстилается пухом,
    кротко виляя хвостом. -
О Государство! не ты ли? - Повадки,
взлет ли стремя, пребывая ль в упадке,
    те же, что в изверге том, -

разницы нет никакой. Поневоле
тьпцами слизью набитых: "Доколе!" -
    во всеуслышанье ртов
жертвы б во чреве твоем провещали.
(- Если тебе не хватает печали,
    я поделиться готов.)




* * *
Поспешим
стол небогатый украсить
помидорами алыми,
петрушкой кучерявой и укропом,

чесноком,
перцем душистым и луком,
огурцами в пупырышках
и дольками арбузными. — В янтарном

пузырьке
масло подсолнечно блещет
ослепительно. — Черного
пора нарезать хлеба, белой соли,

не скупясь,
выставить целую склянку. —
Виноградного полная
бутыль не помешает. — Коль приятно

утолять
голод и жажду со вкусом! —
Наступающей осени
на милость не сдадимся, не сдадимся

ни за что. —
Всесотворившему Богу
озорные любовники
угрюмых ненавистников любезней.




* * *
захватчиком отвоёвывал
у пенной пучины сушу,
чтоб можно, сверша священный
обряд, на почву мне твёрдую
стопы, не ведая страха

животного, было выставить? —
Закончены кроволитные
бои до срока, — пора бы
пересчитать поголовно
победы и поражения,
вничью или в чью-то пользу,

случайно или намеренно:
и с лицевой и с изнаночной
едина ткань, обращаясь
обеими сторонами! —
Но всё-таки, как ни выверни,
я создал плавучий остров,

одновременно и движимый
и неподвижный, — откуда бы
ветра ни дули, своими
путями ему стремиться
и, ширясь, нести растительность
обильную выспрь. — А ныне

рачительному хозяину
он стал велик, и границами
раздвигся так, что пределов
уже не окинуть оком,
да не послужат помехою
ни сны дурные, ни вести:

достаточно обустроены
все грады его и веси все,
все пристани, все дороги,
и храмины, и кладбища, —
открывший свою Америку
не зарится на чужую.

Что делать с огромным островом,
без ведома прирастающим? —
Довольно и половины
для жизни его владельцу, —
берите всё, что приглянется,
и делайте что хотите.



* * *
Что ни делай, над чем ни работай,
не заметишь, как воспаришь.
– За парижской надрывной нотой
не спеши улетать в Париж.

Но и дома мне надоело:
то бессонница, то хандра.
– То, что вечером ты хотела, –
обязательно, но с утра.

Будет день, но не будет пищи;
будет пища – не будет дня.
– Огоньку бы... – На пепелище
не пристало просить огня.



* * *
Ни разбрасывать камни, ни собирать
мне не хочется, — нет никакого смысла,
потому что туч моровая рать,
рассевая мрак, над землей нависла,

ничего не ища и не находя,
кроме личных польз или частных выгод,
мощью разрушительного дождя
тех разящая, кто укажет выход

и навозну кучу приметит в ней,
с путником из басни Хвостова сходен, —
дай рукам покой, не тревожь камней,
собирайся с духом, пока свободен.



Ещё победная песенка

Осенью в заброшенный сад
лучше не ступать и ногой, —
выйдешь из него, но другой,
или не вернёшься назад.
Если же тебя занесло,
гордость урожаем былым
пусть не распирает, — белым
всё-таки ещё не бело.

         В чёрном она бела,
         в белом она черна,
поэтому откликается
на разные имена,
         данный блюдя зарок,
         взятый храня обет,
хоть в самоограничениях
ни цели, ни смысла нет.

Нет на разведённых ветвях
больше ни листа, ни плода,
выгнали долой холода
стаи насекомых и птах.
В мёртвом и в живом существе,
гибнущем на каждом шагу,
вспомнить никого не могу,
шествуя по жухлой листве.

         В чёрном она бела,
         в белом она черна,
поэтому откликается
на разные имена,
         данный блюдя зарок,
         взятый храня обет,
хоть в самоограничениях
ни цели, ни смысла нет.



* * *
Огромная туша мёртвой косатки,
волнами выброшенная свирепыми,
на пустынном валяется берегу.

Лоснящийся бок июльскому солнцу
подставив, плотная и тяжёлая,
она уже начала разлагаться и гнить.

Вскоре громада прежнюю форму
утратит, лишится былой упругости,
грузно потом осядет и оплывёт.

Душный прогорклого жира запах
неуловимо, но властно тем временем
воздух окрестный вытеснит весь.

Наверно, недели, месяцы, годы
должны пройти, прежде чем жители
мест отдалённых голый остов найдут.

Они на мелкие части распилят
его, из костей вырежут украшения
и напишут на них о бренности бытия.

          
skushny: (skushny)
          

* * *

          Сын промысла, поверя сметы,
          Речет: пророчу час кометы.

                    Граф Хвостов

Гневной богини ожившая статуя,
   светлая вестница зла!
Что ты еще предвещаешь, хвостатая?
   что на хвосте принесла?
Чем ты - невзгодами, скорбями, голодом -
   неотразимо грозишь?

Хладная льдина в огне Гераклитовой
   непримиримой борьбы!
Не сомневайся, стыда не испытывай -
   в стылую землю гробы
сей, и дождутся на поле неполотом
   всходов медведка да мышь.

Сей бесполезное, бренное, дикое,
   меж васильков и лилей
по циферблату надмирному тикая, -
   время справлять юбилей:
ты расчесаться по этому случаю,
   преобразиться должна.

Время с грехами, какими бы ни были,
   ушестерившими прыть,
разом расстаться, - достаточно прибыли,
   чтобы расходы покрыть;
будет возмездие, благополучию
   только на пользу война.

Солнце ослепло, луна отоварена,
   звездам залеплены рты, -
гостем непрошеным - хуже татарина -
   вдруг заявляешься ты
непринужденному званому ужину
   новый придать оборот.

Не разражаясь торжественной одою,
   как устоять в стороне? -
Весь поэтический жар израсходую,
   на год отмеренный мне:
переливающуюся жемчужину,
   вынув, Господь уберет.

Послана миру десницею Божьего,
   прямо с постели, босой,
без покрывала, с прозрачною кожею,
   с длинной-предлинной косой,
большеголовая рыжая девочка,
   чтобы ответить за все.



* * *
На свалке лары, вымерли старухи,
в морщинах выцветший фасад,
Дриады яблонь лучевых не в духе —
ни дом — не дом, ни сад — не сад.

Мужской и женский — черепа беседок
сквозят, открыты всем ветрам,
в очах зрачок невыколотый редок
огромных — стрекозиных — рам.

Увы, какая жизнь отбушевала
в долине этого двора!
Где прятки, чур, не я и вышибала? —
Прошла прекрасная пора.

Где снежные с морковными носами,
ведерками на головах,
глаз угольками бабы? Где вы сами,
Оксанка, Вовка, Ирка? — Ах!

Одни по лестницам слетают тени
косые косяками вниз
и, в летних платьях меж немых растений
проплыв, садятся на карниз.

Прочь, прочь! Но чу, стряхнувший вмиг истому
сад, словно вспомнив имена,
готовится к цветенью роковому,
а с крыши капает весна!



Иполлиту Богдановичу
погребенному на Херсонском кладбище в Курске


Прохожий! пусть тебе напомнит этот стих,
   исполненный порывом смелым,
о старом кладбище при церкви Всех святых
   с Екатерининским приделом,
где памятника два замшелых одному
   обнесены оградой ржавой,
искусством счастливым пленявшему Саму,
   обремененную державой.

Один из двух камней, - не Душеньки ли трон,
   спаленной безутешным плачем? -
стихами с четырех исчертанный сторон,
   доступными слепым и зрячим.
Ты в лучшем веке жил, о нежный Ипполит!
   и умер в захолустье тихом,
чужд умоляющим из-под голгоф и плит
   купцам трех гильдий и купчихам.

Пред смертью все равны, все у нее в
   долгу, - расчетливая ростовщица
в любой удобный миг - ты знаешь, я не лгу -
   за ним готова притащиться.
Блажен, кто не дожил, положенный предел
   преодолением ускоря,
в стакан со Стиксовой мешать не захотел
   ни капли жизненного моря.

Я приходил сюда частенько, милый прах
   молитвой мысленно тревожил,
еще не ведая, как наш Господь всеблаг, -
   ты мотыльком вспорхнувшим ожил.
Окомгновение на все про все с тобой
   нам было - не напрасно было, -
архангел оглушил, трубя подъем - отбой:
   "Здесь Богдановича могила!"



* * *
Златыми иглами исколоты сугробы;
откалывают лед и сбрасывают с крыш;
серебряный расплав сгруится высшей пробы, -
не понимаю я. о чем ты говоришь!

По памяти внимать невнятицу какую
неповоротливый настраиваю слух? -
Безмолвие храня, сознательно рискую
средь пира новых дней остаться нем и глух.

Александрийскою стопой неторопливой
особенно теперь не разбежишься, нет,
за Сумароковым с победною оливой
и славы с лаврами Хераскову вослед.



Победная песенка (2)

          Рябина красиво
          раскинула кисти,
а нет ни метелей, ни стуж, -
          толстеют на талых
          пернатые свалках,
о ней не горюя ничуть.

   О Ангел мой огнелицый,
   пожалуйста, не по лжи,
   что делать с мертвой синицей,
   в руке зажатой, скажи?


          Слепые не видят,
          глухие не слышат,
немые не скажут о той,
          которая градом
          разит, окропляя
то грязь, то нестойкий снежок.

   О Ангел мой огнелицый,
   пожалуйста, не по лжи,
   что делать с мертвой Фелицей,
   венца лишенной, скажи?




* * *
Из дому грустно брести на работу,
мчаться вприпрыжку с работы домой,
плыть по течению к водовороту,
осенью, летом, весной и зимой

просто гулять по бульварам, усвоив:
свет не догнать, не дождаться творца
новых - взамен обветшалых - устоев,
не оживить ни умы, ни сердца,

жадные лишь до подножного корма,
что бы ни делать - не сделать, и я -
только неопределенная форма
существования и бытия.



“Храм с аркадой”

В Судакской крепости, если от Главных
ворот — налево — до локтя стены —
и вверх, особым на первый праздному
зеваке с виду ничем не приметный,
с торчащего зубом во рту столпа
единственным и с полушарием купола

по-над осьмигранником кратковыйным,
сей дом Господень, куда чередой
в устах отверстых с молитвами мирными
одни за другими, что на берег волны:
из диких нахлынувшие степей
законопослушники Магометовы

петь “Ля илляха илля-Лла” протяжно:
по зыбкому от Лигурийских пучин
пути пришельцы искусствоносные
свой строгий отчётливо “Патэр ностэр”
на мёртвом наречии повторять;
со “Шма Исраэль” далёкой изгнанники

земли, во всём полагаясь на свиток,
чьи буквы ведомы наперечёт;
пространств на суше завоеватели
и на море, “Отче наш” возглашая,
крюкам доверяться и знаменам;
простых прямые Мартина грозного

писаний наследники с “Фатэр унзэр”;
единоприродным Вышнего чтя,
из злачных вкруг древней Ноевой пристани
юдолищ выходцы, дабы страстно
“Хайр мэр” твердить и лелеять грусть,
рассудку низкому неподвластную, —

все были некогда здесь, а ныне —
в открытый с восьми до восьми музей,
где фрески, михраб и разноязычные
по стенам надписи, вход свободный,
и внемлет мольбам одинаково Бог
всего разобщённого человечества.



* * *
День весенний среди зимы,
самовластно взятый взаймы
у наследницы без возврата,
весь прозрачный и золотой,
ослепительной теплотой
озаряющий таровато,
чрезъестественный, вширь и ввысь
по-над мёрзлой землёй продлись!

Гость из будущего захожий,
синеваторозовокожий,
вместо серости на свету
повторяющий многократно,
на мазки распавшись и пятна,
разноцветную пестроту,
не спеши в разверстую бездну, —
я же вслед за тобой исчезну!

          

Profile

skushny: (Default)
skushny

February 2017

S M T W T F S
   1234
567891011
1213 1415161718
19202122232425
262728    

Syndicate

RSS Atom

Most Popular Tags

Style Credit

Expand Cut Tags

No cut tags
Page generated Jul. 20th, 2017 06:47 pm
Powered by Dreamwidth Studios