skushny: (skushny)
          

* * *
День, будто угли на ветру,
Дрожит, светлеет, опасный.
Склоняйся к желтому костру
И грейся, грейся - труд напрасный.

Верстою тени пролегли.
Утреник все длится.
Вершина тени там вдали
Рассвета сторонится.

Так сторонится образ твой,
Когда светлеют очи,
И остается в золотой
Соловьиной клетке ночи.



ПОЛУОСТРОВ

Деревьев чертеж и цех в разрезе,
Ведет рейсфедер тени оград,
Кусты, взошедшие на железе,
Пучками проволоки торчат.

Мотки проводов — большие гнезда.
Не здесь ли местных гарпий насест?
На кладке снежных бугров — короста,
И гнется к югу флагштока шест,

Но смотрит назад флажок флюгарки,
Его и шторму не повернуть,
И сверху синие звезды сварки
Речному ветру летят на грудь.

На битом стекле прицел сощурив,
Стреляет солнце из-под аркад,
Из круга серой почти лазури,
Что всюду вписан в стальной квадрат.

Свистят этажи во все сифоны,
Освистан каждый твой монолог.
Сверкая смолью, летят вороны
На флаг флюгарки, пустой флагшток.



КАНИКУЛЫ (Новый год в гетто, 13)

Скоро кончится это терпение
и короткие крови тычки,
те́рь сотрется, останется пение
понятно чего, и чего — клочки.

Скоро кончится это щажение
серомышки в стакане тоски,
ща сотрется, останется жжение
понятно чего, и чего — клочки.

Скоро кончится это кормление
терпентином с огромной руки,
корь сотрется, останется мление
понятно чего, и чего — клочки.



* * *
Говори о чём угодно,
Ничего не говори, –
Эта дама несвободна,
Раз-два-три да раз-два-три.

А когда тебе неймётся
Покатать во рту слова,
Лучше прочих отзовётся:
Раз-и-два и раз-и-два!



~
                              Д.

Подвоздушной линией подвздошной,
заполошной, несплошной, оплошной
ли-ни-ею к линии лежать,
подвоздушной линии надбрюшной, —
сплотной тавтологии воздушной
с двух сторон листа принадлежать,

с двух сторон, под сердцем прогибая,
с двух сторон, над сердцем выгибая
лист — сусальный профиль темноты,
оглушенный до того, что вчуже,
светит он внутри, а не снаружи,
освещая смертные черты.



В ДЫМ

Свет осипший какой-то, сорванный
над стоящей, стоячей рекой,
ставшей тихой промерзлой ворванью,
желтой жирной трухой.

Докричаться ему не выдалось
до себя на другом берегу,
где каленая острая выморось
остывает в снегу.

Где стоят, в кось и кривь заколочены
Нордом низким, тяжелым, тугим
невысокого неба воочины,
дымом пьяные в дым.



БЕГИ, ЛЮБОВЬ

Беги, любовь, наверх, по этому холму,
по зрительной диагонали,
и там, где задохнуться положено уму,
простейшее свое сальто-мортале
возьми и сделай — головой во тьму.

Пока бежишь, смотри, как смотрит на тебя
тот, кем твоя дуга всё чуже,
кто снизу вверх всё смотрит, себя тобой слепя,
чьи близорукие глаза всё уже
и вот — молчат, себя тобой слепя.

Тогда им ты скажи, на том конце дуги,
последним, первым полыханьем,
прижав к закрытым векам горячие круги
шарлаховым, уже чужим, дыханьем,
на расстояньи вскинутой руки.



ЛАСТОЧКИ НАКОНЕЦ

                    Прошлое — птицам,
                    Будущее — стрекозам.
                    Елена Шварц

Все облака перепутаны — где какое
быть должно, чтобы рассеять свет,
чтобы оставить листьев глаза в покое,
глаз близорукой листве тихо напомнить — «нет»…

Пусть гряды городят, пусть разбираются сами,
где чье место, пусть растет огород,
пусть ползут по дождю дымчатыми усами,
что подрежет один ласточкин разворот;

пусть распустятся все, знающие: где тонко —
там горошек цветет, там цветут огурцы;
пусть бегут между гряд, ставших эфирной пленкой,
ласточки наконец, отдавая дождя концы.

Вот и всё дальше дождь, и следом — его светлый,
но разомкнутый свет, прорéженный им как пыль,
пахнущий мокрой пылью, распускающий петли
зрения через одну, в которую вдет ковыль

воздуха, смазанного каждым своим движеньем
по самому себе, по шарикам водяным,
идущего по себе мелким сукровным жженьем
и без огня преходящего в дым,

щиплющий горло… Но где теперь эти слёзы!
На каждом цветочном дне, в каждом углу травы,
синие до слепоты, до дна дождевой желёзы.
Вот и всё, дальше дождь — только рифма листвы,

той, что ближе всего (всего точнее — осина,
костяшками по костяшкам застукивающая себя врасплёск),
той, что ближе всегда, чья дыхательная остина
держит сердце, идущее в рост,

перенимающее это слепое бегство
от корневых основ до корней волос
и обратно, как судорожное соседство
каждого с каждым — в голос, в лицо, вразнос, —

соседство с детскими голосами
птиц, выкармливающих своих старичков
под водяными солнечными часами
мясом откормленных червячков,

откормленных сладкой землей, землицей,
вечными обещаниями ее —
всем, что пóтом ее затянется, потóм утеснится
в новое черное тело свое,

всем, что пахнет сейчас, как только что срезано, сжато,
сорвано с веток, срублено, сметено,
пахнет раем — запахом без возврата;
так, наверное, там и должно

пахнуть (как здесь), как будто идут от края
поля зрительного огромные огненные косцы,
но не двигаются, в каждом взмахе сгорая
до горького пепла, до сладкой пыльцы,

до тишины, но не той, что ставит на место
слух, вправляя вывихнутый его сустав,
а той, что для слуха находит место
в самой себе, составом его став, —

звуком, целым звуком, но не звучащим,
а зовущим всё, что ни есть вокруг,
называющим всё по имени в этой чаще,
чтоб в ответ услышать звучащий звук,

но не зовущий, а проходящий мимо,
за деревьями, в сторону той реки,
где говорят друг с другом неостановимо
только глухие камушки и нéмые пузырьки,

в сторону той реки — немедленной ровной прозы,
что видит только деревья и облака,
которую видят лишь ласточки и стрекозы,
то низко-низко, то свысока…

          
skushny: (skushny)
          

* * *
У этой лодки узкой
Одно короче весло:
В глаза чуть заглядишься -
И к берегу отнесло.

О реже, реже в очи
Любимые глядись:
Тот берег утратой зовется,
Там ивы и волны сплелись.



* * *
          Из дома близкий путь, 
Как пепел снег. Дождем чуть позже станет. 
          Кто прошлое помянет — 
          Сам добирайся как-нибудь. 

          Там белый, черный дым: 
С огарков труб и дальнего пожара. 
          За мост перебежала 
          Любовь трамвайчиком пустым. 

          Над новою землей 
Летят, как ложь слетает с губ в испуге, 
          Известнейшие звуки 
vЛюбви и смерти духовой. 

          На площади сойди: 
Там ветер в рукаве застрянет розой, 
          Царапает занозой, 
          Когда вам с ним не по пути. 

          Помедли. Все равно 
Ты опоздал, поэтому помедли. 
          Все распустились петли. 
          Хватаешь воздух — не рядно. 

          Так эта нагота 
Вся там видна лишь в переменах платья. 
          Трещат по швам объятья. 
          Треск электрический с моста. 



КАРАНТИН

Ни жить, ни петь почти не...
– Куда уж, не говори...
(А ты в портовом карантине
Гори, гори.)

– Ведь на твоём пожаре
Глаза никому не ест...
(Закрой глаза, и: Navigare
necesse est
.)

Так провождая целый...
– На берег опять никак...
(Опять вывешивай не белый,
А жёлтый флаг.)



* * *
Шуршит на явку мертвый лист,
И ветер с проводов
Снимает как радист
Малявы связников,

Шуршит простреленный мешок,
Пластмассовый стакан,
Газеты мертвый клок,
Крысиный шарабан,

Шуршат картонки полудней,
Обертки полуслов,
И армия теней
Выходит из углов,

И ты один... одна из них,
За ними вслед шуршишь -
Всего лишь полустих,
Всего лишь... только лишь...



БОЛЕЗНЬ И СМЕРТЬ КУКЛЫ

На две четверти, на две четверти,
ну а где же другие две?
Снежным шариком белый свет верти,
не завертится в голове,
в голове кудрявой, фарфоровой
(только пальчики ставь точней),
ни оркестра лай и ни хора вой,
только спинку держи ровней,
а не то еще заиграешься
и упрешься румяным лбом
прямо в клавиши и узнаешь всё,
прямо в «Детский альбом», бом-бом.



К МОТЫЛЬКУ

                              уже летает мотылёк

                                        В. Комаровский

                              ужели тает мотылёк

Под огнём темно́-зелёным шарящий
шариком светлым ночным,
боевой, не мой, немой товарищ
всем товарищам своим.

Не луной, так лункой забирающий
последние все лучи,
чтоб туда ещё, ещё туда, ещё
донести своё «молчи».

Шестикрылой меленкою мелящий
«немые восторги» свои,
жерновком-колёсиком умеющий,
колесничкой (или, и).

К этим дугам, наживо придуженным,
под это горючее дно,
вот утащит кто - в окошко южное,
незакрытое окно.

Вот кто жёрновом всплывёт под самые
размолотые пузырьки
всякого дыхания, лица его, -
растолкованной муки.

Колесничий немый, Немо именный,
растолкуй на немом языке,
двадцать тысяч «или» или «и» одно
в том последнем пузырьке.

Дай мне повод, поводок, поводие,
точнеющий поводырь:
немый за язык немого водит
посреди словесных дыр.

Проведи, последние расходуя,
точкой-в-начале, той
за которой хоть в огонь, хоть в воду я -
отстающей запятой.



* * *
Из этого сада, заросшего
дуреющей величиной,
не выйти уже по-хорошему,
но лишь по дорожке одной —
навстречу красивому вечеру,
и чтоб догорало вдали
сожженное заживо печиво
короткой и узкой земли.



ВДОЛЬ РУЧЬЯ (1)

— В том смысле, нa голову сточенном…
— В том смысле, что? — В том смысле, что
в том смысле сточном, об-источненном,
истoнченном до нищи той,
истошной, тошной, не спасающей,
не понимающей, за что —
за что ей встать в той нише тающей,
в том обесточенном пальто,
под ветром, стачанным из полостей
слезящихся, слезящих ртов
и голых веток ветхих голостей,
горящих каплями цветов…

          
skushny: (skushny)
          

* * *
Лишь косточкой брякнет горячий миндаль —
И мальчику дня золотого не жаль.
И дни не устанут бежать за тобой
          Своей босоногой гурьбой.

И дни не устанут — они налегке:
Бычковая снасть и ракушки в руке,
И черную камеру самый большой
          Задрал высоко над собой.

И в черную камеру солнце орет,
Как в рупор над морем — заржавленный рот
С баркаса небесного: «Эй, подо мной,
          Киляли бы лучше домой!

Какого вам черта? Какого рожна?
Мне крупная рыба — не тюлька нужна,
Чтобы на сковородку сарматских степей
          Не сплевывать ваших костей!»

И дни разбегутся — они без обид.
Мигает маяк, и гитарка бренчит,
Купают собаку, смолят разговор,
          И чиркает спичкой для них метеор.



* * *
И все слова — лишь подозренья
(Ни одной улики),
Свидетели без преступленья,
Филёры, флики,

Что под сырыми фонарями,
На ветру наитий,
Прислушиваются ночами
К трубе событий.

За что назначены награды —
Знать они не знают,
Пищанью труб сифонных рады,
И повторяют

Подозреваемых приметы,
Вредные привычки,
Часы деля на сигареты,
Тепло — на спички.

И с каждой спичкой невозможней
На ветру погони
Скрывать огонь неосторожный
Во тьме ладони.



* * *
Что ни скажешь — говоришь
Одно: жалко, жалко.
На зубах кошачьих мышь
Скрипнет считалкой.

Сколько набрала песка
Подпольная шерстка,
Столько и грызи пока:
Даром что жестко!

Отольются в алфавит
Свинцовые слезки.
Что там под ногой скрипит?
Сохлые доски.

И — по лыкову мосту
Гуляй тише, тише
В ледяную высоту
Кто шишел-вышел!



* * *
Известное дело – извёстка, извёстка,
И, сколько ни ждите вестей,
Блестит непутёвая блёстка
В пустом переплёте снастей.

Известное дело – костяшка, костяшка,
И сколько вперёд ни гляди,
На брамселе сохнет тельняшка
С готовой дырой на груди.



ТЧК

Недослышки,
недопонятки,
кошки-мышки,
пятнашки-прятки
дотемна, дотемна.

Переклички,
ау, считалки,
единички,
галочки-галки,
там — одна, тут — одна.

Под хламидки свои
монадки
хвать пожитки,
шмотки-манатки,
и — домой, и — домой,

чтоб не стало
слышнее малость,
чтобы мало
не показалось
ни одной, ни одной.

А не то —
ни дна, ни покрышки,
решето,
квадратики-вспышки
в тишине, в тишине.

А не то —
закричат галчата:
«Ты-то кто?
Ты-то чья? Ты чья, а?» —
вслух во сне.

И проснутся,
братики-слётки,
возле блюдца
водички-водки
и возлюбят сестру.

А сестрички-то нет,
и точка,
только — точка
(на то и ночка)
на ветру, на ветру.

Кто поставил,
тот и дослышит,
этих правил
никто не пишет:
ни к чему, ни к чему.

Расцветут
и без них цветочки
там и тут
из дырочки-точки,
все, один к одному,

одного и того же
цвета,
там ведь тоже
давно не лето.
А пока, а пока,

не успев закричать,
галчата
засыпают опять,
шепча так:
«Тчк, тчк».



ЛЮБОВЬ И ГОЛУБИ

Обрастай, дурак, щетиной же-л-той,
голубей води на поводке,
ляг на простыню костяшкой молотой
и кино смотри на потолке
о свинье, дурак, — щетинке золотой,
и про голубей наискосок,
уносящих тя с Венеркой молодой —
был бы потолочек-потолок.



ПОТЕРЯННЫЕ ВЕЩИ

Близко к тексту, костú, кусту,
к устью устному, что по ту
сторону от дороги стоит

(в шарфике и в холодном поту), —
что рассказывать? Всё на вид
слишком тесно, и всех обид

не запишешь на уголке, —
(варежкой машет и дрожит)
— что подтаял уже в кулаке,

занемевшем на ветерке.
Брось его, а ладонь потом
приложи ко лбу и щеке.

Вот и пот тебе на «потом».
Снег за шиворот, целый ком.
Всё навыворот. Погляди,

шарфик сдуло, лежит под кустом.
Что стоишь? Поднимай, иди…



ТЫ, НАЧАЛЬНИЧЕК...

Всё на проволочках, всё на скобочках,
всё уже подшито,
но еще пока не нашли «крючка» —
дело шито-крыто.

Дело хоть и чье, только не твое,
а твое — в сторонке,
там, где снег жуют и о том поют
белые воронки.

Ты пожуй снежка — станет жизнь легка,
перышки белее,
и от кашки той, хоть и от пустой, —
в ребрышках теплее.

Ты там поскочи, лапкой потопчи,
подержи осанку,
и побереди клювом на груди
маленькую ранку.

Из нее отпей — станет снег белей,
а следы слепее,
а любовь темней, а окошки в ней
засветло светлее.

А потом бочком, за начальничком,
шагом и вприпрыжку,
а потом скачком, а потом летком
в серенькую «вышку».

          
skushny: (Default)
* * *

Летит из пасти белый пар,
Летит, звезду слезя,
Продукт горенья, праздный жар,
А загрести нельзя.

Кому он, на фиг, нужен там,
В рекордной высоте?
Какой листве? Каким цветам?
Скажи еще — звезде.

Когда его туда внесет
Из печки кровяной:
«Привет, аргон, привет, азот!
Айда, летим со мной!

На север, запад, юг, восток
Размажем фонари,
Пока на мировой шесток
Не поднят флаг зари!

Я вдохом был, я шел в крови
Короткою стопой:
Там всюду висли соловьи
В крови, вниз головой;

Там жарил жаворонков страх
До спичечных костей,
И копотью труда пропах
Сам воздух тех путей;

Там, перед сердцем свой набор
Весь разложив, тоска
Вела короткий разговор:
— Молчишь? Молчи пока…

Ну что, летим? Лови поток!
Айда, на раз-два-три,
Пока на мировой шесток
Не вздернут флаг зари!»


* * *

Ты, что на сердце моем тяжела, —
В сердце легка.
Скрывает первая мгла
Поздние облака.

Медленно свет
Оставляет листву.
Долго-долго смотри, нет-нет —
И разглядишь наяву:

Это плывут они,
Пар золотого дня,
Все, что есть у меня,
Твои дни.


* * *

Liryka, liryka,
tkliwa dynamika...

Галчинский


Лирика-то лирика, нежная динамика,
И ангелология, и даль,
Только встань, пожалуйста, дальше от динамика:
Голову продует, хоть не жаль.

Сквознячка в полчерепа, сквознячка летейского
Можно не почувствовать вполне.
Что-то там всё плещется на краю житейского,
На короткой плещется волне.

Что-то там из мурочек, что-то там из дурочек
Мозг тебе заводит вкругаля.
Гражданин прохожий мой, не гаси окурочек:
Может пригодиться для... для... для...

Profile

skushny: (Default)
skushny

February 2017

S M T W T F S
   1234
567891011
1213 1415161718
19202122232425
262728    

Syndicate

RSS Atom

Most Popular Tags

Style Credit

Expand Cut Tags

No cut tags
Page generated Sep. 23rd, 2017 04:25 pm
Powered by Dreamwidth Studios