skushny: (skushny)
          

* * *
Где зелёным сколком пивной слюды —
как всегда — размещается между строк,
размечает заборы, дни и труды
ядовитый пригородный говорок.

Сочетанье города и жары —
подожди, а была ли ещё жара? —
слой за слоем выпаривало миры
на песок, на щербатый асфальт двора.

Южнорусская школа, цветной рассказ,
пятипалый клён в зелёном платке.
Посмотри, течёт словарный запас,
прожигая русло в известняке.

Подплывёт вечерний, неявный свет —
оглянись — из-за края материка,
но и там ни призраков, ни комет,
ни собранья рабкоровского кружка.



* * *
Звёзды зверей, звёзды морей,
крабовидным облаком — свет.
В доме Отца много дверей,
а той, которой нет, — нет.

В стены домов буквы вросли,
и, пока алхимик доплавляет руду,
кролик летит к центру земли,
девочка гуляет в саду.

Крыши в золе, кроны в земле,
в небеса стремится вода.
В доме Отца чай на столе —
время не пришло никуда.

Выверен ход впрок, от щедрот,
яблоня по-прежнему стоит за окном,
и — слышишь — поёт оксфордский кот,
растворяясь в небе дневном.



ТРИПТИХ

не испытываю никакого желания выходить в окружающую среду —
там хрустит таранька, тщетны старания, и стоит баркас на брусничном льду,
хмурый Брейгель курит кальян на краю гриба,
в ожидании следующей зарплаты,
эти ярмарки, эти бесконечные траты,
вот у Босха — зашел в подсознание, взял лопату —
и рисуй, покуда не прохрипит труба.

не испытываю никакого желания уходить с карусели, пока светло —
эта вечность исследована заранее, сведена и закатана под стекло,
Босх рисует с натуры собрание в Третьем Парголово
ветер с юга, президиум пьян с утра,
от райкома до рая — бумаги и хванчкара —
где Дюрер берет таких крупных ангелов?
в Нидерландах ни веса того, ни того пера.

не испытываю никакого желания находиться в покое — тяжелый труд,
достигаешь скорости убегания, а Шалтаю-Болтаю опять капут,
у Дюрера на кухне Немига ловит Мгу,
забегает Марфа, требует молока,
у детеныша три крыла, четыре зрачка,
облака раздвигает медленная рука,
небо — в свиток, ключи — под коврик, поспи — пока
новый шарик зреет на гончарном кругу.



* * *
По рыжей и фиолетовой марсианской траве
Скачет местный грабитель с ящиком на голове,
И следит за его движением головой на восток
Деловитая птица, прочищающая водосток.
За углом плоского дома барашек луну жуёт,
Сено, солома, створоженный небосвод
На краю рабочего пригорода, засухи на краю,
Что вижу – о том пою.

Уиллс и Бёрк, эмаль, снаряжение, выходной,
Привокзальный верблюд, выездной сюжет.
Город Мельбурн остался у них за спиной,
На картине, там, где пространства нет.
А впереди растенья странны, сухие русла длинны,
И между рёбер светит ландшафт вместившей тебя страны.
Птица находит мёд и на землю льёт –
Что видит, о том поёт.

Жёлтый день, жара, прибоя сухой раскат,
Не в песке, но в небе рыбачьи лодки висят,
И Тигр, и Евфрат лежат под одной плитой,
А над этой грядой, перед косой чертой
Те, кто пока бессмертен, пялятся в аппарат,
Праздничный воздух пьют –
То видят, о чём поют.



* * *
Время бронзы и сланца, рыжей слоистой глины,
Время делить себя и хоронить частями.
Паника по всей акватории торгует адреналином.
Свежим адреналином и новостями.

Ход ладони по глине груб, неумел, небрежен -
Ради чего стараться, учиться, растить уменье?
Города и поселки отступают от побережий
По всей ойкумене.

Боги ищут укрытий потише, позаповедней,
Люди пишут стихи о чужой родне и знакомых.
Как возвращались домой, с войны, ставшей последней.
Как просыпались дома.

От бронзы одни крошки, век хрустнул и весь вышел,
Кривые горшки, плошки, неуклюжие птицы,
Горные деревушки, плоские крыши,
Плач о пропавшем муже, о схлопнувшейся границе.

Ставь слова на слова и стены на стены,
Вращай шапито небес, раскрашивай по сезону,
Держи над водой и сушей, над сизой морской пеной
Время огня, стали и железобетона.



* * *
стану теплокровной, мутирую в панголина, сделаюсь героиней романа, это Адама творили из красной глины, а нас из планктона и океана, из густого питательного бульона, вот мы до сих пор по краям не вполне реальны, и большей частью — электронной, бессонной, сводимы к второй сигнальной.



* * *
Такая строка, что замерзают чернила,
Такая политика, что рифмовать с чумой,
Такая любовь движет эти светила,
Что можно дойти в рай, но нельзя – домой.

Кроме любви дело идет к ночи,
Каменный мост прижался брюхом к реке.
И то, куда не дойти, меж орбит стрекочет
На подворотном безудержном говорке.



* * *
И пока во дворе варили асфальт, творили землю из ничего,
Плавили режимные города, жаловались на усталость металла,
Мировая гармония говорила с миром через него,
А потом перестала.

Вышел из дома – через квартал старая липа еще жива,
Беглый трамвай делит минуты со всем возможным стараньем.
Без гармонии, кажется, стали точней слова,
Ритм совместился с дыханьем.

А дыханье вместило бензиновый и яблочный дым,
Розовое низкое небо, тоннель в бывшем овраге,
И мировая гармония плыла за ним,
Удивляясь при каждом шаге.

          
skushny: (skushny)
          

* * *
Уличные песни, городской фольклор —
мимо неба, мимо кошачьих крыш,
по цветному кабелю в любой зазор —
и какую ночь уже горит Париж?

Там на перекрёстках клубится чад
и коростели в проводах поют,
и мечты гуляют по восемь в ряд
и тебя при встрече не узнают.

Над столом качается порядок слов
а за ним прозрачная горит луна,
считывая время с твоих часов,
скачивая Китеж с глазного дна.



Гилдфорд, Саррей

То, что стоит до третьей трубы,
есть хорошо, хорошо весьма.
Жесткая линия верхней губы,
медленный, мягкий овал холма.

Лег островной непристальный свет
на глубину торфяных болот.
Кузнице тысяча двести лет,
церкви и школе пятьсот.

Всё без натуги, всё не впервой;
что этот ангел, право, мнит о себе?
Перепелятник по часовой
вяжет гнездо на третьей трубе.



* * *
Взгляд Горгоны направлен внутрь,
туда, где кальций, кремний и углерод.
Они существенны, воздух — нет.
По рассмотрении, ей предстает
оформленный надежный предмет.
Город Аргос, уменьшившийся на треть,
ощущает плечами пробелы и пустоту,
доселе находившиеся внутри.
Птица, изученная на лету,
теряет форму, приземляясь на лед,
рассыпается в крошку по счету три
бешеная полуночная гроза.
Лишь Афина оценит эти глаза
и возьмет.
Но не будет сквозь них смотреть.



* * *
Всюду – вечный покой или вечный бой,
Молодой человек со своей трубой
Не желает лежать в гробу.
Он сварил овцу и ел из котла,
Он умеет добро отличить от зла,
У него моргенштерн во лбу.

И он тоже не хочет лежать в гробу,
А на календаре – среда,
А у нас поднялась большая вода,
Выше мола стоит большая вода,
И не деться ей никуда,
Но у нас вообще большая вода
По средам, ибо в четверг
Непроглядный ливень встаёт стеной
И идёт вертикально вверх.


Всюду – вечный покой или вечный бой,
А пока на асфальт оседает зной
И моряк вернулся с войны.
Там, у ангелов, тоже котёл бурлит,
И гадает по вареву Гераклит,
И к рассвету окна темны.

Козодой козу утопил в пруду,
Он сидит на возу и дует в дуду,
Он застыл в янтаре, впечатанный в ноту "ре",
Отзывается только рак на большой горе,
А над ним – Чумацкий шлях, ночная свеча,
Пожирает прах железная саранча,
Углеродистая, роскошная саранча,
Поезда шуршат, мосты по ночам кричат,
Но не могут сбросить обличье который век –
И повсюду ливень, четверг, белый свет померк.


Всюду – вечный покой или вечный бой,
Мандрагора кричит над разрыв-травой,
Письмена ползут по стене.
Молодой человек со своей трубой
На глазном засыпает дне.
И трубит во сне.

Там по ободу глаза гуляет шквал
И горчат обломки звезды.
Гидростанция перекрывает канал
До следующей среды.




* * *
Люди, львы, орлы, олени и куропатки
Возникают среди травы в произвольном порядке,
В сельской местности, торфяным, углекислым летом
Зарождаются, как все прочие неполадки,
Как война, случайно, как часть вечернего света,
Прямо к чаю или попозже, поближе к ночи,
Над стогами кочет поёт, вертолёт стрекочет,
Тоже хочет в Москву и больше не помнит Лету.



Памяти Хорна Фишера

Ничего не обещает,
Погоди, не плачь,
Человек, который знает,
Закулисный трюкач.

В будках, в тамбурах, в промежутках,
Курит в рукав,
И – при всех своих предрассудках –
Буднично прав.

В переулке, на полустанке,
Где в окошке герань,
Он латает с изнанки
Хлипкую ткань,

Время медленного уюта,
Прочных орбит…
И когда он сойдет с маршрута -
Все устоит.



* * *
Гесиод увидел историю всех земель,
Потому и не пишет пьес.
Что ни имя – тягучая карамель,
Ярмарка невест,
Потяни одно, за каждым бусинками родня,
Дети, чума, медный костер войны,
Каждое хочет-клекочет – возьми меня –
Пачкает пальцы, калечит сны.
Медленную поэму, за рядом ряд,
Из валунов наваливая строфу,
По ледникам настраивая прибой –
Пусть они как хотят теперь говорят –
Там, в глубине,
Без него,
Сами с собой.

          
skushny: (skushny)
          

* * *

Наобум, наудачу, на тёмно-вишнёвую шаль,
как корабль у Барбье — на отрыв от корней и причала, —
по зелёному небу летит аэробная шваль,
расправляя мембраны свои в ожидании шквала.

По законам Ньютона, на свет, на сцепленье частей,
где давленье стихий отзывается в каждом колене
и любовь к кислороду сильнее всех прочих страстей,
новостей и явлений.

Наобум, наудачу, на пиво и в тартарары,
откажись, отвяжись, ускользни в перелётные сферы,
где движенье колоний ночами смещает миры,
зажигая большие костры за орбитой Венеры.



Гилберт, 1583

— Оказывается, у смерти есть
прекрасный военный флот.
Тебя взяли в коробочку как новичка
угловатые корабли.
И чем оправдаешься, милый друг,
когда сомкнется лед,
делами ли, верой ли…
— Жизнь коротка,
за ее предел уходят строка
и канат,
смотри, как буквы скользят,
держит рифму — хорош — абордажный крюк,
очень скоро катрен повернет на юг,
так зачем оправдания, милый друг,
здесь до точки как до земли…



* * *

Осторожный, творожный
туман на ветле,
препираться с таможней,
чирикать в тепле,
порожняк до Луны
будет лязгать на стыках -
и зависнет над Тихо
среди тишины.

Ледяные иголки,
тройное окно,
Допплер ходит в ермолке
и крутит кино.
По перронам снует
персонал полусонный
и волну патефона
привычно клюет.

Век железа и пара,
веселые сны,
три весенних пожара
над кромкой Луны,
это южный ночной
и почтовый восточный
и еще одиночный
земной номерной.

Шатуны, ползуны
и давленье в котле
ничего не должны
ни в добре, ни во зле,
в топке уголь ревет,
в стеклах время слоится,
а по курсу струится,
троится фокстрот.



* * *

Какие слова – «наискосок»,
«наугад», «наотмашь», «насквозь».
Болотце, ослик, земная ось...
А может поспишь часок?

Поспи, разведчик, придумай сон,
В котором привычно ворчит строка
И медведь Виннипегского полка
Забором не обнесен.

Поспи – слоями бетонных плит
Значенья защищены.
А домик из палочек устоит
От одной до другой войны.

Поспи - нас любит слонопотам,
С орудием на носу,
Но мы знаем всех, кто живет в лесу,
Всех, кто может присниться нам.

А над рекой, чтоб лучше спалось,
Цветут фонтанчики с бахромой,
Отыскивая дорогу домой
Наискосок, насквозь.



* * *

– А что ты скажешь жужелице с жуком,
Цикаде, выкапывающейся из-под земли,
Дрозофиле, чьи дни сочтены,
Но их, сочтённых, уже девятьсот один,
В лаборатории,
Или в небе над маяком,
Но это уже мотыльку, увидевшему жену,
Облачённую в солнце
Или луну,
Что ты скажешь осе, пристраивающей тайком
Свой пористый дом к твоему окну?
– Извините, я занят: летаю, плыву, тону,
Выкраиваю звуки из тишины.



* * *

Под слоем почвы – иной пейзаж:
Гранит, диорит, базальт, габбро.
Ты берешь его на карандаш,
Он тебя – на перо.

И неважно, каковы города,
Сколько месяцев до зари.
Ты давно уже альбит и слюда,
Там, в решетке, внутри.

Греются камни, растет трава,
Отступает граница льда.
Ты берешь его на слова,
Он тебя – навсегда.

          
skushny: (skushny)
* * *

В этом городе заговоров – не менее одного,
Хотя обычно количество приближается к десяти:
Политическое недовольство – стойкое вещество,
Не хватает только таблицы, чтобы внести
Вместе с прочими элементами химии бытовой –
А валентность такая, что не выйти живым,
Зарастают камнем прорехи на мостовой,
оседает дым –
и дом –
и небо в дыму,
и вода стоит высоко, под самым окном,
и не снится уже никому.

(Отсюда.)
skushny: (Default)
Стихотворение, написанное на палеонтологическом семинаре, где никому, включая китайцев и динозавров, не требовался переводчик.

Ихтиопод и сауропат отправились за малиной,
Теперь сам Кювье не разберет, кто из них где лежит
Под этой роскошной – на метры вглубь – насквозь промерзшей периной,
Поди верни им привычный вид и угадай их вид.

А тем, кто в коже и чешуе, жить сравнительно просто,
Если, конечно, они не лежат под синей горной грядой –
Выбравшись из глубин земли, отыскав жилище по росту,
Ихтиопод и сауропат нас назовут едой.

(Цитируется по http://wirade.ru/cgi-bin/wirade/YaBB.pl?board=aut;action=display;num=1139051904;start=120 .)
skushny: (Default)
* * *

Непрочность, женщина, тебе названье,
Малина, женщина, тебе растенье,
Трава срастается с твоею тенью,
А тень шатается со всякой пьянью.

По переулочкам, по водостокам
Гуляет озеро с твоей осокой,
Покуда летнее ночное время
Не станет шорохом, не выйдет сроком.

Рабочий пригород, предместье рая,
Щебёнка серая, сырая глина,
Зато по улицам, смотри, какая
Из каждой трещины растёт малина.

Profile

skushny: (Default)
skushny

February 2017

S M T W T F S
   1234
567891011
1213 1415161718
19202122232425
262728    

Syndicate

RSS Atom

Most Popular Tags

Style Credit

Expand Cut Tags

No cut tags
Page generated Jul. 24th, 2017 08:30 am
Powered by Dreamwidth Studios