skushny: (skushny)
          

ХИМЕРА ВРЕМЕНИ

Химера времени –
Драконий хвост,
Чешуйчатый и неподвижный –
       И вдруг, взметнувшись, рушащийся в рост,
       Как взорванный проезд булыжный...

Химера времени –
Драконий хвост,
Свиньи живот любвеобильный,
       Сосков пилообразных Крымский мост
       И свинок визг автомобильный...

Химера времени –
       Драконий хвост,
       Живот свиньи
       И морда львицы.

И волны желтые сухих шуршащих звезд
Без горизонта и границы...



* * *
A если заскучаешь, позвони.
Пусть дрогнут кольца маленькой змеи
И разожмутся. Со второй попытки
Пространства плач послышится в трубе,
И вот - мой голос явится к тебе,
Как гость ночной к доверчивой спиритке.

Не прекословь ему, закрой глаза.
То, что ты слышишь, чистая слеза,
Родившаяся в кубе перегонном.
Се эликсир, ему же имя дух;
А телефон отцеживает мух
И связывает слух с другим эоном.

Так слышно хорошо и далеко,
Что не понять, с каких ты облаков
Звучишь, и сам я - из какой котельной.
Но если потихоньку закурю,
Ты догадаешься: я в том краю,
Где воздух и огонь живут отдельно.



Вдогон ее улыбке

Должно быть, наша связь — ошибка,
И этот мир — ошибка тоже,
Вот почему скользит улыбка
По этой хитрованской роже.

Вот почему она бродяжка,
Коня троянского подружка,
У ней чеширская замашка
И в животе — глинтвейна кружка.

Она, конечно, виновата,
Но жизнь, ей-богу, так забавна,
Как будто теребят щенята
Послеобеденного Фавна.

Они тревожат отдых Фавна,
Они покой смущают Овна,
И шалопайничают явно,
И получают год условно.

Преступник спит, улыбка бродит
По бороде его небритой,
Идет направо — песнь заводит
О юности полуразбитой.

Бывает глухо, словно в танке,
Но разбежится дождик мелкий,
И вспоминаются Каштанке
Ее счастливые проделки.

Улыбка, ты не просто рыбка,
Морей немая идиотка, —
Из глубины, когда нам зыбко,
Ты возникаешь как подлодка.

Твой перископ на Лабрадоре,
Радар твой на Мадагаскаре,
Твое ли тело молодое
Я обнимаю и ласкаю.

И обнимаю и ласкаю,
И отпускаю виновато,
Плыви, плыви, моя морская,
В даль милую — без аттестата.



Ночью на шоссе

Оглянувшись, ты видишь его вдали —
огонек, что ныряет с холма в долину,
и невольно ширишь шаги свои,
словно взгляд почувствовав острый в спину.

Ты на тень косишься — пряма ль, горда? —
отмечая, как твердо пружинят ноги,
и примерно уже рассчитал, когда
обернуться опять и сойти с дороги.

И чуть-чуть не успеешь, всего чуть-чуть
своевременно голову повернуть,
когда вдруг, безжалостным светом залит,

обомлеешь, как заяц, в последний миг,
не поняв, что за ветер тебя настиг...
Мать родная! Да что же он не сигналит!



Куст малины в Вермонте

Это было в августе, в Вермонте,
на горе у масонского погоста,
где береза и дюжина надгробий,
где уже двести лет не хоронили.

Каждый день я взбирался по тропинке
и навеки запомнил ту малину —
куст, встречавший меня на полдороге,
обгоревший, обобранный вчистую.

Подходил я — там что-то розовело,
проступало застенчивым румянцем;
каждый раз она что-то вновь рожала
и меня угощала безотказно

спелой ягодой — каждый раз последней.
Низко кланяюсь тебе, малина:
не за ту неожиданную сладость,
что ты мне, мимохожему, дарила

(хоть ее мои губы не забыли), —
а за эту последнюю, дурную
ягоду-слезу, что вновь рождает
глаз мой — куст обгорелый и бесплодный.



Все изменяется, кроме палочки от эскимо

Все изменяется, кроме палочки от эскимо.
Юные парочки молча бредут из кино.
Там, в бельэтаже, смуглая штора дрожит.
Старая дама смотрит на снимок Брижит.

Лучше не думать о том, где ее муженек:
Там, где лежит он, лежит лишь его стерженек.
Лучше не трогать скрипящие створки трюмо.
Все изменяется, кроме палочки от эскимо.

Это ль картуш, заключавший в себе божество?
Время слизало царское имя с него.
Тонкая палочка, высветленная добела.
Где ты, русалочка, ночью сегодня была?

Спят динозаврихи на пустыре городском.
На птицефабрике пляшут петух с петухом.
Тонкого тления реет в ночи аромат.
Спят вожделения, воспоминания спят.

Старая дама обшаривает пиджаки.
Чьи это в комнате тихие веют шаги?
Даже дракон одряхлел на ее кимоно.
Все изменяется, кроме палочки от эскимо.



* * *
Поэзия эпохи Сун.
Когда-то я ее любил.
Вечерний ветерок рябил
гладь озера. Дрожанье струн.
Закат. Роса на рукаве.
В руке прощальное вино.
Отъезд в провинцию Юэ.
Все это было так давно.
А ныне, что рукой ни тронь,
все это падает из рук.
В жаровне гаснущий огонь,
и циня дребезжащий звук.
Поэзия эпохи Дзынь…



Двери Тимура

Они стояли, как стражники перед дверями Тимура,
с копьями, луками и колчанами за плечами,
самые верные, самые стойкие в мире стражи.
Могучие ли? Высота дверей скрадывала их богатырство,
но если приглядеться, один из них совсем коротышка,
угловатый и щуплый, как отрок. Другой немного повыше
и, казалось, мягче очерчен природой. Впрочем, об этом
можно было лишь догадываться. Пока они там стояли
перед дверями, правитель знал, что смерть не ворвётся
в эти двери, он мог пировать, наслаждаться игрою в шахи,
ласками жён и благоуханным кальяном,
ибо знал: царство его под надёжной охраной, и смерть
не войдёт, пока двое несут свою стражу, — оба в шапках
и широких халатах, стоящие прямо и твёрдо.
И вовсе не важно, что один из них выше другого,
и не важно, смогли бы они или нет натянуть свои луки:
ибо знали враги сего царства, что оно неприступно,
пока охраняемо этими верными насмерть —
сероглазым стражем, похожим на отрока, и кареглазым.

          
skushny: (skushny)
          

ДРЕВО ПЕРЕБОРА

...А это значит, что решив и выбрав,
Ты перед выбором предстанешь снова,
И потому на много тонких фибров
Ветвится ствол желания любого.

Нет, ты не пыль в стихийном произволе,
Ты сознаешь, что средь густого бора
Случайностей есть Древо Перебора,
В котором - торжество свободной воли.

Оно же, впрочем, Древо Униженья
Свободной Воли, ибо так и этак
Твое желанье терпит пораженье
На каждом перепутье гибких веток.

Так или этак - лучшей половины
Лишается, стезю свою сужая,
И каждый миг, как язычок змеиный,
Раздвоенностью безысходной жалит.

О, если бы не мыслию растечься -
Не только мыслью, волком или птицей, -
Всей полнотою жизни человечьей,
Всей дрожью жил совпасть и наложиться,

Чтоб испытать все то, что недоступно,
Недостижимо, чуждо, беззаконно,
Изведать все развилки, сучья, дупла
И все плоды вкусить от этой кроны!

Есть сладкая в эдеме сикомора,
Есть темный кедр над пропастью Эрева.
Но только это Древо Перебора
И есть Познанья истинное Древо.



ЖИЗНЬ ОТКРЫВАЕТСЯ СНОВА

Жизнь открывается снова на тыща пятьсот
девяносто третьем годе. Сэр Уолтер Роли
пишет из Тауэра отчаянное письмо
"От Океана к Цинтии". С воли
доходят слухи, что сэру секир башка,
какие бы он ни примеривал роли - от пастушка
до Леандра, потерявшего берег из виду.
В то же время, но в другом заведении, Томасу Киду
очень и очень не советуют выгораживать своего дружка.
И косясь на железки, испуганный драмодел
закладывает другого, а именно Кристофора
Марло (тоже драмодела), который
не столько сам по себе интересует секретный отдел,
сколько то, что имеет он показать
об атеизме сказанного Уолтера Роли
и его гнусном влиянии на умы.
Той порой Марло прячется от чумы
в доме Томаса Вальсингама (вот именно!) в Кенте.
Что он там сочиняет в последний раз,
неизвестно, но выходит ему приказ
прибыть в Лондон, где ударом кинжала в глаз
он убит. Потужив о двойном агенте
лорда Берли и Феба, друзья дописывают последний акт
"Дидоны" и историю о Леандре.
Чума то уходит, то возвращается, как
придурковатый слуга, и театры
то открываются, то закрываются на неопределенный срок,
и Шекспир, рано утром поскользнувшись на льду,
едва не разбивает голову, которой пока невдомек,
какими словами горбун соблазнит вдову;
но он знает, что такие слова должны найтись,
и он находит их в тот самый миг,
как летящий с Ла-Манша незримый бриз
оживляет, как куклу, уснувший бриг.



НАЗВАЛСЯ ОДИССЕЕМ...
(капитан Немо - Тихону Браге)

Назвался Одиссеем - полезай к Полифему,
назвался Немо - молчи, таиcь и скрывайся,
и даже когда Морфей приведет морфему
к тебе в постель - молчи и не отзывайся.

Назвался капитаном - закидывай невод,
охоться с подводным ружьем в подводном овраге.
И в небе спящем, и в мире - тихо и немо,
лишь Немо ищет забвенья в море, а Тихо - в браге.

Кем назовешься, туда и полезешь,
полезен будешь прелестью перифраза,
когда на валунах зацветает плесень
и истлевают слова в сердцевине вяза.

И если Алиса все еще ждет Улисса,
плывущего из Лисcа и Зурбагана,
пускай сестра моя, корабельная крыса,
напишет ей честно, как нам погано,

(пока - без слов - он показывает на обрубок
языка, барахтающегося в дословесной тине,
и смотрит на шевеление губок
морских, на гибкие язычки актиний).
А ты, мой Браге с бутылью своей подзорной,
двояко выпуклой и вогнутою двояко,
узришь ли меня ты в этой ночи позорной,
личинкой света в дальнем созвездии Рака?

Postscriptum
(исполняется хором звездных феечек):


Кем назовешься, туда и полезешь,
и даже неважно, кто какого карасса;
когда грызешь себе губы, грызешь и грезишь,
и этим кончается плавание Гаттераса.



УОЛЛЕС СТИВЕНС,
или О назначении поэта
на должность вице-президента
страховой компании


Стихи не дают гарантии. Чаттертон,
спотыкаясь, возвращается к себе на чердак,
пишет записку и глотает гадость. Эдгар
кое-как выколачивает четвертак за строку.
Он уже отразил про Ворону и Сыр,
на очереди Журавль, и Синица в уме.
Пушкин записывает в столбик на черновике
долги, как зашифрованные стихи.
С каждым месяцем эта поэма растет.
Один едет торговать в Африку, другой
покупает по случаю в Ростове пальто.
Вот такая компания. Назовите ее
компанией страхования жизни - почему бы и нет?
Судья спрашивает: Кто вас назначил?
Поэт скромно, но твердо отвечает: Совет директоров.
Компания славная: Гёте, принцесса Бадрульбадур
и г-н Стивенс. Гарантии на случай пожара, войны
и светопреломления. Ничего страшного нет.
Ибо в каждой крупице инея уже навсегда
мыслит глазной хрусталик. Снежная пыль
медленно осыпается с вершины сосны.
Пальма на краю света ждет ответа,
как соловей лета.



* * *
Она умела кричать, как ворона: "Каррр!" -
Вкладывая в это "каррр!" столько обиды на мир,
Что даже зеленый с розовым ежиком шар
Лопался, как будто в нем десять проделали дыр.

Она умела кричать, как ворона: "Каррр!" -
И спозаранку, когда я в объятиях сна
Еще посапывал мирно, будила в самый разгар
Блаженства - мерзкими криками из-за окна.

Может быть, это "каррр!" я больше всего и любил;
На эти губки смешливые - О, вундербар! -
Глядел неотрывно и радовался, как дебил,
Когда они вдруг издавали жуткое "каррр!"

Она взмахивала руками - и слетались полки
Ее товарок черных на черноморский бульвар,
Как в "Принце и нищем", она стаскивал чулки -
И начинался разгул этих черных чар!

И как заведенный злой чернавкою в лес,
Но пощаженный ради молений его,
Каждый миг ожидая гибели или чудес,
Я оглядывался и не понимал ничего...

Грех глядит на меня, позевывая и грозя,
Кара вензель свой острый вычерчивает за ним,
Смерть придет - и не удостоит взглянуть в глаза,
Только вскрикнет голосом твоим хриплым, родным.



ДРУГАЯ ПЛАНЕТА

И пока механический голос отсчитывает:
двадцать три... двадцать два... -
давайте резко передумаем
и вылезем из скафандров.

Вот она - другая планета.

Неправда ли, она вам что напоминает?

Солнце почти такое же,

и встречающие девушки
так похожи на провожавших.



* * *
Есть старый анекдот:
о том, как еврей из местечка,
впервые увидев жирафа,
воскликнул: «Не может быть!»

Господи, я тот самый еврей,
а ты — сама невозможность;
ты явился мне, Господи,
и говорил со мной;
и все же, уставившись на тебя,
как приезжий Ицик из далеких Бродчан
на жирафа в зоопарке,
я не верю своим глазам
и бормочу:
— Не может быть, не может быть...

Господи, помоги нам обоим –
Ицику и мне.



ПЕРСЕЙ

Не смотри ей в глаза — в них погибель твоя; но взгляни
В отраженье её на щите. Эта честная медь,
Как сивилла над чашей, покажет тебе без брехни,
Что в упор невозможно, очей не спаливши, узреть.

Твой начищенный щит, весь в царапинах, шрамах, рубцах,
На котором Арес, угрожая, подъемлет копье, —
Отразит нестерпимую злобу в горящих зрачках,
И развитые змеями чёрные космы её.

Взгляд Горгоны, ударясь в прохладный и твёрдый металл,
Отлетит под углом, Пифагору известным давно, —
Потому что ты столько в походах земных испытал,
Что не ведьминым чарам тебя одолеть суждено.

Над тобой — облака. Под тобою — морей синева.
На пятах окрылённых ты мчишь к Андромеде своей.
Меч у пояса, в сумке — отрубленная голова.
Чёрной ночью её ты целуешь и плачешь, Персей.

          
skushny: (skushny)
REPUBLIQUE DE OUVA. POSTE AERIENNE

Он мне достался как счастливый сон!
Подарок дружественной нам вдовы,
Был с дачи, из-под Клина, привезен
Альбомчик старый с марками Увы.

Я ничего не ведал об Уве,
Я марки взял в постель – и перед сном
Смотрел на профиль горный в синеве
И самолетик с точкой под крылом.

И вдруг увидел: точечка растет,
Растет – и превратилась в парашют!..
И вот уже на землю стал пилот,
И отстегнулся, и, достав лоскут

Из куртки, вытер с подбородка грязь.
Вокруг дымилась жухлая трава.
Он оглядел пейзаж не торопясь
И мне сказал: "Республика Ува

Лежит на берегах реки Увы,
Которая, увы, давно мертва,
И нет там ни халвы, ни пахлавы,
Ни славы, ни любви, ни божества.

Ни ярко разрисованных цветов,
Ни рамочки, ни зубчиков над ней,
Ни этих мощно дышащих китов,
Ни этих вольно скачущих коней.

Не слышно на деревьях райских птах,
И не гуляют розовые львы, –
Лишь зайцы ходят в шляпах и плащах
По улицам республики Увы.

Лишь, оседлав свинью или козла,
Гарцуют всадники без головы –
Свидетели неведомого зла –
По улицам республики Увы.

Лишь во дворце харит и аонид,
За хвост подвешенная к потолку,
Селедка крутобедрая висит
И каждый час кричит свое ку-ку".

Он сплюнул и сказал: "Я все сказал.
Отдай же брату младшему альбом!"
И вдаль побрел, и вскоре точкой стал,
Исчезнувшей на фоне голубом.

Сгустилась постепенно синева
И проступили звезды над тропой, –
Когда с холма спустились три волхва,
И каждый вел верблюда за собой.

Profile

skushny: (Default)
skushny

February 2017

S M T W T F S
   1234
567891011
1213 1415161718
19202122232425
262728    

Syndicate

RSS Atom

Most Popular Tags

Style Credit

Expand Cut Tags

No cut tags
Page generated Jul. 20th, 2017 06:49 pm
Powered by Dreamwidth Studios