skushny: (skushny)
          

В маленький город на выходные

Рай, где усатых животных домашних
топит зеленое море аллей и кустов.
Мир, где под солнцем палящим, как кожа
облупляются стены домов.
Край, где утренний дворник, вошедший в раж,
частушкою ранней будит народ,
где природа еще не совсем пейзаж,
но уж точно не натюрморт.

Серой грусти дождя подставляю упругий зонт.
О, мой медленный город! Я снова тут!
Вновь и вновь, провисая на рыжей горе, горизонт
поднимает со скрипом как на качелях
то лес, то пруд.

Воздух, волны и берег, и ветр-супостат, –
это лодка и весла на глади пруда.
Нас по миру мотает как бездомных котят,
но влечет по уик-эндам опять сюда.
Из десятков кошек твоих
только две мне близкими стали.
Друг для друга они – кот-а-кот, я для них визави.
Что они для меня? Может, серая – символ печали,
и, должно быть, рыжая – символ любви?



Тишина и сквозняк

                    Get up and bar the door!
                              From the ballad

Итальянский, чтобы петь,
Испанский, чтобы слушать,
Французский, чтобы любить,
Греческий, чтобы смотреть.
Латынь, чтобы ходить строем.
Русский, чтобы молчать.

Время великого и могучего молчания.
Сквозняк из окна в Европу,
Из которого лезут люди.
«Он как-то по-особенному мил без слов,
Этот язык», – сказал
Один иностранец другому.
Так и есть,
Словарный запас не для него,
Не в его характере быть запасливым,
Когда в гости к нему надуло

Итальянский, чтобы петь,
Испанский, чтобы слушать,
Французский, чтобы любить,
Греческий, чтобы смотреть.
Латынь, чтобы ходить строем.

Зашли, посидели и ушли,
Почему-то ничего с собой не прихватив.
Ненадолго задержалась латынь.
Но позднее и она ушла,
Улыбнувшись в безусые губы.

А что и брать, когда
От Толстого толстеют,
От Чернышевского – чернеют,
От Белинского – бледнеют,
От Лескова – лысеют,
От Чехова – чихают,
От Горького – пьют горькую,
От Некрасова – дурнеют,
А от Пушкина – вообще, стреляются?

Москва, – третий умолкнувший Рим,
Несказанная радость целого легиона,
Снова выиграла у пустоты в молчанку.
Выиграла в чистую.
Окна и двери заперты на засов.

Уральские Горы
Покатились было быстрой волною
С востока на запад,
Но застыли, окаменели
Посередине,
Дожидаясь реванша.



Конец недели

Милый друг, это вовсе не странно.
Ты опять совершенно права.
Этот мир — кубик Рубика
В руках обезьяны,
Леденец за щекою Льва.

И судьба наша головоломка,
Наша память также хрупка,
Вот и всадники едут рысью негромкой,
И поступь коней легка.

Это детей за окном
Катают на лошадях.
Давай, выключай свой комп,
Светящийся серый гроб
Навсегда. На три дня.

На пятницу, на субботу, на
Воскресенье, на весь уик-энд.
Всё умрет, не придет весна,
Всё отложится на три дня,
До январских календ.

В этой комнате все замрет,
Рыбы в банке, цветы в горшках.
Стул не скрипнет, чай не всплакнет
У чайника на устах.

В понедельник опять искусство
Постигать, посещая офис,
И какое-то злое чувство
В эту пятницу, будто пропись

Строгой учительницы самой
В предпоследний день последнего класса:
«Приходи завтра в школу с мамой».
Ощущенье последнего раза.

Неожиданно кончился пир.
Кубик собран, шарик улетел.
Обезьяна дописала «Войну и мир»,
Лев зевнул, леденец захрустел.

Все, что можно разлить, разлила
Аннушка, пазл вышел из пазов.
Радужная картинка рождена:
Нет не судьба, любовь.



Свободный вечер

Тучи творожная масса.
Минус. Обложены гланды
неба. Свежо и ветер.
Редкий, как секс у панды

щебет, тревожная месса
птиц по весне холодной.
Здравствуй, свободный вечер,
я твой вассал негодный.

Ночью, искренний филин,
вылечу из-за ограды,
хищный, как слово «feeling»,
лишний, как слово «надо».

Мрак окутает тканью
Город сверху и снизу.
Радость — мой ломтик лайма
В горький коктейль жизни.



Вирус суровой смешинки

«А он такой говорит:
“Вскрытие показало,
что чукча умер от вскрытия”, —
и ржет!».
Это произносит возбужденно
белокурая
офис-менеджер,
давясь от смеха
в телефонную трубку.

На ее плече татуировка:
венок из роз.
Она научилась смеяться.

Интонация
заливистой радости
заставляет роптать
грозных
уборщиц в синих комбинезонах,
похожих на заклинательниц драконов.

Юный смех неожиданно пугает
этих архаических работниц,
трудолюбиц скользкого пола,
жриц мутной воды,
которые, кажется,
ничего не способны
бояться.

Они не страшатся ни
электрического разряда,
когда протирают розетку
мокрой тряпкой правой рукою.

Ни окриков начальника, вроде
«СОБЕРИСЬ, ТРЯПКА!»
или «АХ ТЫ, ЛЕНТЯЙКА!».
Нет, не страшатся.

Они сами в печальные будни
способны
заставить жестом
многих сотрудников со стажем
поджать ноги.

Сотрудники со стажем покорно
тянут, тянут колени к подбородку,
балансируют на попах, неваляшки,
ждут, пока под ними высохнет.

Она научилась смеяться.
Я тоже поджал ноги.
Рассказываю об этом Вам
и криво ухмыляюсь.
Теперь надо, чтобы и Вы
тоже кому-нибудь рассказали
и прыснули.

Тогда нас будет больше
незримых беспроводных
собеседников,
пастухов пурпурной коровы,
связанных цепью смеха,
близких, но любящих дальних,
договаривающихся до флэш-моба.

Отрицательная героиня на экране:
«У меня мягкое, нежное сердце!»
Отрицательный герой отвечает:
«Ха-ха. Вскрытие покажет».



Деньги нашей любви

                    …Тратить все твои, все мои деньги,
                    Вместе!

                                        Мумий Тролль

1.

У нас с тобою есть немного наличности
в твердой валюте.
Истинная ценность.
Может быть ее не мега много,
но для меня она ценнее центробанка.
Это деньги нашей любви.
Они
из правильного источника.

Нет, конечно, я понимаю,
не всё в мире измеряется деньгами,
но уж если без денег совсем
никак в этом мире не получается,
поговорим об абсолютных деньгах,
о деньгах нашей
земной любви.

Ты сказала: «Пойми,
ими
дорожить стоит»;
и мы
дорожим. Это стоит.

Деньги нашей любви…
Радость из-за угла!
Новые, красные-прекрасные купюры,
они разделены на небольшие суммы
и перехвачены тонкими цветными
резинками для денег.
(Помнишь, из таких обычно в детстве
извлекали дребезжащие звуки).

Знаешь, кстати, кто изобрел резину?
Сначала некто Макинтош.
Это был, имей в виду, плащ, а не компьютер.
Потом некто Гудьир, который
никакого отношения не имел
к покрышкам,
как, впрочем, они оба
не имеют никакого отношения
к нам обоим.


2.

Эти резинки для денег выдаются
бухгалтериям тугими клубками.
Мы размениваем любовь по клубам,
пока скучные бухгалтеры плюются,
дым пускают круглыми клубами
из сигарет, сигар, и трубок сразу.
Над ними, над нами и не по разу
Макинтош и Гудьир смеются,
пьют шампанское маленькими глотками.

Добрая воля злых бухгалтеров
тупая гордость каучукового шара,
тугая твердость круглого зелено-желтого кошмара,
цветной сборник перевязей для денег
нашей любви,
той валюты, что нам отрада, отвага,
а им буффонада, бумага.

Мы с тобою любим друг друга
как дауншифтеры,
как оловянные солдатики.
Любим просто и пылко,
бескорыстно, чисто, как дети,
Мелочь нашей любви сейчас
двигается в полой копилке.
На целой круглой планете
никого нет счастливее нас.

Возьмись с одного края,
а я с другого, где тонко.
Не отпускай там.
Пускай бухгалтер смеется
тому, что резинка рвется,
больно и звонко
бьет по рукам
держащих дрожащих.

Мы с тобою вдвоем
улыбнемся,
не побоимся разрыва,
эта боль не страшна нам.
Лишь крепче возьмемся,
и рассуем
торопливо
деньги нашей любви
по глубоким карманам.

          
skushny: (skushny)
          

* * *
Вот птенец отделяется от гнезда,
от родных и острых, как стрелы, веток.
Поджимает ноги, стремясь туда,
где ничто не колет глаз, кроме света.

Мы не помним жесткость весенних гнезд,
отделяясь от милых сердцу пеленок.
В горн трубит нам напутствие серый дрозд,
как старательный октябренок.

Ясно небо и пасмурно пополам,
мы безмолвны, красноречивы ноты.
Но в серьезной и нежной наивности нам
не избавиться от остроты.

Влажный воздух теплым сияньем согрет,
небо манит, и мы киваем согласно.
Календарь шелестит, и разницы нет,
день ли красный иль просто вечер прекрасный.

И когда подует тревожный бриз, –
тотчас иглами детские воспоминанья.
Дикобраз, как непойманный декабрист,
нам читает на ночь стихи про няню.

Приколов к толстой стенке худой календарь,
как жука на булавку, только не насмерть,
мы пронзаем собой леденящую даль,
оставляя птенцам песни, книги, и ясли.



* * *
проволочкой скрепленные пластмассовой
бумаги в руках
нераскрытыми останутся факт
света ты на рабочем месте
бьешь баклуши и хочется здесь мне
очарованному твоим бездельем
бросить все в корзину для мусора
прямо в апреле уехать на юг
но ежедневник ловит глаз: пора
включить ноутбук

проволочкой грозишь массовой
в работе бессмысленной
паузой: ни устно ни письменно
никто не работает
все твоим бездельем любуются
шарахаются тусуются
твоего стола вкруг да около
твой взгляд из тебя скорбя
сквозь них скользит в outlook
чу в аську стучат: пора
ответить на стук

почемучкой если хочешь называй
не устану спрашивать
зачем под усердных закашивать
на кой такой свободный график нужен
давно стемнело а я снаружи
дверей того места что называю домом
своего кулака и ребра
ладони слушаю тук
зачем я стучу я спра
я живу один
горизонт протух

право лучше было б в ситуации пазловой
в ночное остаться с добровольцами
беспризорными офисными овцами
найти чтобы еще поработать повод
уговорить тебя вместе с нами
по ночному офису походить кругами
и будто случайно запнуться за провод
и вместе упасть:
здравствуй мой друг

прямо лично что скажешь на это
презабавный замкнутый круг
не бывает круглей
потому что с ней
ой только вот не надо света



* * *
грудные клетки: empty cabinets
и кодовым замкнуты замком.
шифр известен тому или той,
с кем я, к сожалению, не знаком.

или знаком, но не знаю,
что это она или он.
сердце: сейф, где привычен мрак,
видит зрак, но не виден знак.
потому что он пол, а не полон.

мир – не простой супермаркет,
как можно подумать, мир – пассаж.
in-and-out space. вход и выход
реальны, а не мираж.

in and out мира расположены
по обе стороны для прохожих
для похожих нужд и
где-то между и мой empty cabinet
спрятан и замкнут снаружи.

огорожен и огорошен, вслушиваюсь:
что творится внутри грудной клетки?
там чувства, изложены
на бумаге, но не ложны.
малой ценности,
но скрепленные скрепкой.

и вот accident: в клетке
заперт ребенок.
как на кустарной фабрике
белую бумагу эмоций
переводит по-черному
на самолетики и кораблики.

ему все равно, что дверца
сердца нескоро откроется.
он ждет, раздувая ноздри,
ждет и вовсе не беспокоится.
самолетик желает воздуха,
кораблик – воды и воздуха.



* * *
Потрава: мыши в офисе.
Не так ли и мы
шуршим за мебелью,
мечтаем о сыре,
прячемся по перекрытиям,
передвигаемся, крадучись,
и расслабляемся по выходным?
Не так.



Чернильный Четверг

Продвигаться по пандусу вправо и вверх.
На канате меж мачт танцевать и не пятиться.
Позабыть о Среде. Пусть чернильный Четверг
Мне напомнит о существовании Пятницы:

Робинзону, что в дальнюю гавань влеком
По дороге из мажущих маркеров в паркеры,
Гулливеру, который to be Четвергом
Не желает размерами паруса с барками

Срамно мериться. Юнга из юнг меринос,
Поросенок на палубе, козлик, считающий
Пассажиров по парам, ответ на вопрос
Не найдут в купоросовых волнах стенающих

О любви и об истине. О нас с тобой.
О потопе, о крысах, о тьме, о спасеньи.
Снова мертв альбатрос. Снова феникс живой.
Радость, радуга, утро, покой, Воскресенье.

В океане чернил мы пером, как веслом.
Не раскроем и рта, подавившись зевотою.
Всё спокойно, мой друг. Всё своим чередом:
Вдаль «Титаник» плывет. Машинисты работают.

          

Profile

skushny: (Default)
skushny

February 2017

S M T W T F S
   1234
567891011
1213 1415161718
19202122232425
262728    

Syndicate

RSS Atom

Most Popular Tags

Style Credit

Expand Cut Tags

No cut tags
Page generated Sep. 23rd, 2017 04:20 pm
Powered by Dreamwidth Studios