skushny: (skushny)
Начало новой сказки

От Рейна сахарного до сыртов священных 
Есть ходы хитрые в подземные дворы. 
Там чернолюдки страшный черпают лапшевник 
И строят из костей дурацкие шатры. 

Уездный дуремар, обдолбанная рота, 
Лесничий в сапогах, философ в треухе 
Нет-нет да забредут в сосучие болота – 
И задыхаются в подводной требухе. 

Их на огне томят, их в кислых смолах морят, 
Пока не выступит лучистая руда. 
Четвертый век о ней в полесских дебрях спорят 
Медвежье Логово и Мутная Вода. 



* * *
Эта наша жизнь в тени большого сада,
С правой или с левой стороны пруда…
Что ей было надо? Мало было надо.
Что осталось? Полупамять, ерунда.

(Что останется от этих спор и споров?
Тень, скользящая по выгибу травы,
Блеск ночного пара, влажный у распоров,
Перебежка мыши сквозь дневные рвы.)


Только это? Да. И хорошо, что это.
Полузвук, вошедший в цокот городской.
Полусвет, что после выключенья света
Прогибается под чьей-нибудь рукой



* * *
Роланд кричит на смерть из рогового рупора
ему несет на блюдечке заря
кишки предателя как розовая руккола
и голубое сердце упыря

над пýстынями черными, над белыми пустынями
тогда светало а теперь закат
и под гору идет с худыми свиньями
и холстяною наволочкой кат

труби дурак – что дальше? – рай: свечение
над тундрами лучистых батарей
труби труби – а дальше ад: лечение
в огне развоплотившихся царей

Роланд кричит на смерть но ей не страшно – гурии
ждут мавров там но больше никого
а страшно знать что вещи – аллегории
не означающие ничего

и страшно слушать как навроде кенара
кричит солдат сжимая кость слона
и фыркает на недотепу кесаря
напрасно победившая луна

и к ней идет палач с ненужною секиркою
за ним лиценциат с восьмеркою в уме
а следом наш начальник с новой дыркою
куда упасть тебе и мне и тьме
skushny: (skushny)
          

Вторая баллада

                          В. Л.

Индевелым снежком, упавшим с луны,
Осыпались истраченные века
С пестрой полы поющего старика
Возле полога чайханы.
Медноруких людей лудили внутри
Замороженной пахлавы.
Было страшно от тусклой зимней травы
И от быстрой зимней зари.

Двухметровый с серым царским лицом
Наседал, торопился, лез:
«Через десять минут отбывает рейс,
Пропусти — я в праве своем.
Уж какую хочешь поставь печать,
Без меня не взлетит твой гребаный „ТУ”:
Я оттуда, и гроб уже на борту —
Не тебе, а мне отвечать».

Я запомнил, я понял — уже тогда,
Сквозь подгнивший коричный дым,
Сквозь мороз, входящий гостем ночным
В разогретые города,
Регистанский забытый джиншей фарфор,
Пыль, которой стала река,
И мычание лунного старика,
Не умолкшее до сих пор,

То, что сроду стоит во взгляде слепом,
Что глухому немой говорит в тоске,
То, что в тюркской пустыне шуршит в песке,
А в еврейской горит столпом,
Что выходит с дымом из русских труб,
Бьется ласточкой о стекло,
В первый раз проступило и обожгло —
И от тока дернулся труп.

Столько мертвых отцов воскресло с тех пор,
Столько умерло тех, кто жил,
Столько порченой крови вышло из жил,
Столько пара вышло из пор,
Что пора б серолицему долететь,
Отпустить товарища в чернозем,
Но исхода не видно, а под крылом
Тьмы и света мелкая сеть.

Видно, рано еще, коли жив старик
И еще не истлел халат,
И с луны созвездья еще летят,
И мерцает мертвый арык.
Знает Бог, что будет после грозы,
Когда по земле проскользят шасси,
Когда поплывет по шоссе такси
И сомкнутся в небе пазы.



* * *
Ничто не изменилось, ни речь, ни календарь,
Ничто не списано в утиль, никто не сдан в тираж.
Природа извинилась за то, что было встарь,
Чуть-чуть повыла на ветру – и снова входит в раж.

Луна ползет к зениту, расталкивая мрак,
Рассвет в болотных сапогах идет среди болот,
И честно негодует гражданственный дурак,
И лает пес, и роет крот, и стрекоза поет.

Поет, что на деревню сегодня с утреца
Просыпется немаленький, но не последний град.
Что по субботам сети приносят мертвеца,.
Что голубые огоньки в кишках его горят.



В.Л. на заданную им тему

Когда дьявол войдет в этот город по шпалам,
В косолапом пальто, с забинтованным ртом,
Или на небе глаз нарисуется паром,
Или вырастет пудель на месте пустом,

Или разом взлетит золоченая рота
Соловейчиков грузных с упругих ветвей,
Или спустится кто-то с борта самолета
Без билета, без имени и без вещей

(этот воздух давно у него отыграли
но игра бесконечна во льду и в огне
и над нами дрожащие в трубах спирали
а под ними вчерашние листья на дне

и еще гладиолусы алых заводов
обрезают ножом и сжигают дотла
и уже вырастают в глазах пешеходов
треугольники из голубого стекла) -

Он, когда-то ужавший лучистым гранитом
Это воду, трепещущую по кривой,
Проиграет опять, и волшебным графитом
Нарисует на воздухе проигрыш свой.

И тогда, топоча и срывая повязки,
Изо рта он молчанье извергнет сполна,
И на несколько лет растворит его вязкий
Пар, поднявшийся к небу с болотного дна.



Считалка вторая (Парижская нота)

По небу летит самолетик – в кабине горбун.
По морю плывет кашалотик – в затылке гарпун.
О смерти задумался Жоржик в вечернем кафе,
Дрожит в кулаке его коржик пред аутодафе.
Коктейль составляет корчмарик у стойки пустой.
Мелькает в окошке кошмарик с огромной кистой.

Чубук набивает клошарик – вся жизнь на фу-фу,
И дым собирается в шарик, вздувая строфу,
И с шумом вдыхает уродик, и видит сквозь дым
Подкрашенный пажеский ротик и челку над ним.
Вверх брюхом плывет кашалотик в заливе ночном,
И руль выпускает пилотик, разморенный сном.



СЕДЬМАЯ БАЛЛАДА

1

Куртки черной кожи, волос черной масти,
Постучали в ставень – раз-два-три,
Показали ксиву и сказали «здрасте»,
Ламца-дрица, даже не кури.
Две шаги налево, две шаги направо:
Шоколад, чулки и кокаин…
Отвели налево, а потом – в канаву.
Так и умер гражданин.

2

«Куртка черной кожи, волос рыжей масти,
Майсы обо всем и ни о чем.
Ты моя богиня, предмет кипучей страсти,
С лилией отмеченным плечом.
Ты свербишь, как рана, в дебрях ресторана,
Фиксою волшебною горя.
Но меня пропустит и сюда охрана
По мандату жмурьего царя.»

3

«Мы с тобой учились на пере болтаться
Посреди пухового двора.
От такого шмерца, от такого танца
Остаются птички без пера.
А где было море – там теперь в тумане
В никуда бегущие следы.
Шо ж мы не имеем в нашей влажной маме?
Вы смеяться будете – воды.»

4

«Ты ли не носила платье голубое –
Сшила из ворованной волны?
Я тебя за это уведу с собою
На другую сторону луны.
Все равно уже отсюда до Стамбула
Никакой шаланде не доплыть.
А хоть ты меня сдала и обманула,
Мне тебя, змеюку, не забыть.»

5

Никто не отозвался из дебрей ресторана,
Но в тумане ойкнула волна,
А потом бабахнул выстрел из тумана,
И над ним задергалась луна.
Без сапог вбежала сонная охрана,
Поздно вынимая карабин:
Видят - он лежит, а в ём сквозная рана…
Так и умер гражданин.



ФЕВРАЛЬ

На белом снегу бесконечные дроби
колючих ветвей, и восторженный дым,
и долгие выдохи в каждом сугробе,
и свет, осязающий вдохи, над ним.

На синем снегу сумасшедшие гульки
дыхательный мякиш грызут на лету,
и звездные рыбки, свистки и снегурки
поют в темноту и поют темноту.

На сером снегу малярийные пятна,
и ухает медленных цифр череда,
в распахнутый нуль возвращаясь обратно,
и охает в полой снежинке вода.

На буром снегу, умирающем в горках
и ждущем распада на нечет и чет,
промозглые грубые корки, а в корках
никто не вздыхает, ничто не течет.

На черном снегу из скрежещущих точек,
на тамошнем и коловратном свету -
из выдоха выход и вдоха источник,
и голуби, дремлющие на лету.



ВЕЧЕРНЯЯ ПЕСНЯ

На юг отсюда в любой губернии
Ветра затянуты в тяжелый жгут,
И там печальны сады вечерние,
И даже жабы не в них живут.
А там, на севере, кусты плечистые,
Там солнце серое и нет луны,
И с неба падают мечи лучистые
В сухие волны и валуны.

В закатных странах цветные тернии
По всем развешаны горам,
И там пусты дворы вечерние,
Не нам гулять по тем дворам.
А на востоке лежат, как мумии,
Больные розы в цветниках,
И ветер мертвых в полнолуние
По руслам высохшим несет в руках.

И лишь у нас сады осенние
Полны зияющей воды.
И лишь у нас дворы весенние
Поют, как зимние сады.
Ветра подручные разносят пение
По четырем углам огня.
Лучи гремучие запишут пение
На золотой пластине дня.

И только ночью цветные тернии
Щекочут тишину чуть-чуть.

На юг отсюда в любой губернии
Сейчас совсем замерзнет ртуть.

          
skushny: (skushny)
          

ОККЕРВИЛЬСКОЕ ПРИВИДЕНИЕ

Человечек-тыква, сиречь человечек-буква,
Не скажу как стар, до нас еще постарел.
Он приходит, когда под землею идет расстрел,
И от тамошней крови спелее взрастает клюква
В заповедных болотцах у знающих все карел.

Он рассказывал сам: «Чухонским метеоритом
Я свалился сюда (мной выстрелила праща).
Век спустя нашли меня, вынули из плаща,
Отнесли в участок, велели считать убитым.
И тогда я воскрес, пророча и вереща».

Его знать не знают в домах из пастил бетонных.
То он ставит сети на раков в речке весной
(Он-то помнит, где зимовали они со мной),
То он черной крысой фыркнет в дальних промзонах,
То на стенах напишется охрою земляной.

А потом, в ноябре, обернется крохотным лихом,
Под колеса шмыгнет, о борт ударится лбом,
Разобьется, поднимется вверх эфирным столбом —
И опять воскресает где-нибудь в месте тихом
С тем же страхом в глазу — то сером, то голубом.



* * *
Они звались когда-то именами
Неналитых морей, неслепленных планет.
Они нас слушали и говорили с нами
Неслышимо для нас. Теперь их нет.

Как странно, что в каком-нибудь турнюре,
Мундире, ватнике, с обритой головой
Гуляла тишина и спорила о буре,
И умирала, чтобы стать живой.

На дальней полке рукопись лежала,
Автограф мастера чернел в углу холста,
И каждая из букв чесалась и дрожала,
Пытаясь что-то отряхнуть с хвоста.

Как будто верили, что могут снова
Из путешествия вернуться господа,
И каждый станет всем, чем хочет, кроме слова
(А если словом, то уж навсегда).

Как будто им, тупым, не говорили
Прозрачнокожие смешные старики,
Чихающие от библиотечной пыли,
Мусолящие ветхие очки,

Что эти женщины или мужчины
В последний раз сменить сумели облик свой,
Спустившись парами в просторный зев машины
По высветленью тьмы голосовой.



A VISION

                    Т.

Темное тело грядущего лета.
Липы дырявые в светлом дыму.
(Мелком на асфальте – вопрос без ответа.
Ответа – чьего? Обращенный – к кому?

За домом ночь немного белее.
Возле развязки – совсем не бела.
Едет машина, вздыхая и блея.
Блеск на стекле, блик от стекла.

И к, прости Господи, лесопарку
Тянется мокрый, мерцающий след.
Это трехглавую вывел овчарку
Мертвый сосед.)

Быстрое темное тело вбегает
В дым, распадается в нем.
(Дым – на помойке, там мусор сжигают.
Дым над невидимым желтым огнем.)

Что ж это значит? Лесные пожары
(Едкая, пасмурная пустота
Сразу за выездом на Шушары
С Вантового моста)?



КОГДА

Когда по урочищам лиц и вещей
Растекается спрей дождевой,
Они тоже земля, и по ним, и по ней
Он ползет, живой-неживой.

Он льется по сморщенным листьям травы
И по гнутым веревкам травы,
Он льется во рвы, он льется во рты,
Он льется в моей крови.

Он течет по одной пологой дуге
(Кровь - по двум подмятым кругам),
Он дрожит у мужчины на кадыке
И скользит по женским рукам.

Течет, пока нечет, а станет чет -
Земля, жива-нежива,
Потечет, как речь, наполняя рот,
Поднимаясь вверх, как трава.

(Поднимаясь вверх, трясется земля,
Потому что щекотно ей:
В морщину листа по веревке стебля
По капле стекает спрей).



ЛЕТО 1969

Хор невидимых чаек затих постепенно,
Но сначала кричал и кричал.
Одичавшая юшка и пылкая пена
Били катер о красный причал.

Вот таким был тот мир за полмига до срыва,
Длинный сон за собою неся –
Как за облачным одром прозрачная грива,
Нерассеивающаяся.



ТО, ЧТО РАЗРЫВАЕТСЯ

То, что разрывается, назад не зашивается,
нитка не вдевается, не делает стежка.

Тот, кто обзывается, тот так и называется,
только называется неправильно пока.

Розовым и губчатым, росленьким и зубчатым
я себя не помню, да и помнить не хочу.

Тот, кто вызывается, на то и нарывается:
воздух раздувается и лапает свечу.

Жизнь ведет сквозь лопасти, не подпускает к пропасти:
из любви, от робости, не знаю почему.

Но что расшивается, уже не заживается:
с полутьмой сливается, сливается во тьму.



МАЙ В СИНЯВИНО

Бледно-дымчат на вишнях, бело-розов на сливах
мелкорезанный шелк, и кругами идет
с каждым выдохом ветра в любой из дождливых
четвергов, из тоскливых лучистых суббот.

Все опасней распахнута глотка тюльпана,
воздух полнится щелканьем, бочки водой,
и тяжелую спину двухсотлетняя панна
разгибает над палевой длинной грядой.

Ну а дальше, за кругом предметного зренья
слух немного живых и почти что живых
разбирает кротов с темнотой говоренье,
пререканье кружков и крючков дрожжевых.

Не туда ли бежит сумасшедшая щепка
по ручью, и не это ли там, за ручьем?
Не туда ли, строеньями сжатая крепко,
пустота открывается жидким ключом?

На дорожки оттуда вылетают мопеды,
а туда из колодцев утекает вода,
и печальные персы, бросая к обеду
свой бессмысленный труд, исчезают туда.

          

Profile

skushny: (Default)
skushny

February 2017

S M T W T F S
   1234
567891011
1213 1415161718
19202122232425
262728    

Syndicate

RSS Atom

Most Popular Tags

Style Credit

Expand Cut Tags

No cut tags
Page generated Sep. 25th, 2017 03:16 pm
Powered by Dreamwidth Studios