skushny: (Default)
          

* * *

описание следует за описанием
ничто не кончается –
день следует параллельно птице
капля скатывается по скорлупе зноя
корни вытягиваются в стволы
созвездия пьют тяжелую ночь
                                    из неподвижных ветвей
добавить: иглы зрачков
пронизывают пелену описания
                        и пропадают в пыли



* * *

В ранней юности столь поспешно-пылко,
словно охвачена сладчайшим ужасом
двигалась твоя речь. Обрыв наследовал у обрыва
                                    власть изначального слова,
                                                                        - сколь же невразумительна, -
точно, запутываясь, прекращалось биенье.
Сколько раз доводилось тебя осязать,
как если бы по камням бежал
через поток некий (сон наступал безболезненно,
не сулил встреч, был просторен, будто ребенок
высоколоб, и его окна мерно жужжали,
под стать крыльям ветряных мельниц
                                                                  на рыжих склонах).
Драгоценным приношением мира
                                                            летала над шляхом солома.
Требовалось одно - равновесие в беге,
словно в стекле - плавание. Однако теперь
понимание заключено в отличном.

Прозрачное столпотворение осени.
Ставить ногу, ощупывая в уме каждый шаг
в последовательности продвижения
                                                                очевидно бесцельного.



* * *

Жестом, оплавленным в исчисление от обратного,
усилием, размыкающим губы: происхождение простоты.
Белыми чертежами - чернила тают, точно
камней говор, когда склоны близки дыханию.





Никогда больше волосы так не взметнутся и не опадут
узко, перебираемы молчанием вовне.
                                                            Бузины цветенье.
Слепки света в озерах обретают твердость изгнания.


Извлечение разума из всплеска пены, мены паденья на
линию, движением опьяненную в оба конца. Каждая
воздуху лжет, наледью соли облагая владения влаги.
Помнится, как превращались мы в то,
что напоминает теперь нас, не тронутых превращением.



Безлюдны отделения почты - деньги спят, стоя у стен,
словно в эллинге весла. С разных сторон вились сообщения,
окислы и кристаллы, в чьих вогнутых зеркалах отражались
сквозняки и воздушные змеи, стоявшие флагами битв
столь же немых, сколь и тесных над пустыми холмами,
                                                на которых росли кукуруза и Бог.
И она звенела податливо,
точно шла непомерной волной из обморочного обода окон,
в собственном определяя иное и только.
Какие образы продолжают роенье? В глазах трава,
как дожди, меняющие направление сил,
и чрезмерная тяжесть птицы в пристальном переломе
ежемгновенного изменения над песчаной мелью,
не предполагающая в этом периоде речи,
впотьмах струится, иной завязью проходя в ожидание,
иным усилием, размыкающим исписанный беспорядок.














    Даже предвосхищение завершения.
    Но - потом, позже о лунах и лунных тенях.
    О камнях строгих и острых на сломах.



* * *

Разные бывают landscapes, разные визы,
Телефонные звонки, коса флюгера –
Волос плетение, и все сзади. Либо лезвие.
А у тебя все впереди и между.
Не давай мне денег, а если
Любишь – принеси полотенце
В пробитый душ, склянку не-яду,
И не беспокойся, не тревожь понапрасну
Ни меня, ни соседей –
Не видать тебе следов пурпурных
На санитарных откосах фаянса
На сахарных склонах храма.
А если бессмертен я,
То и твое приближение меркнет
На зеркале бритвы, взошедшей в тумане
Дыхания. Не бритва вовсе,
А просто вода полыньи под ногами.



* * *

Опустив руки на мокрые плечи шиповника:
незачем крови танцевать под кожей.
Время татуировок, календарей мстительных,
средоточия туши, строфы полой,
словно стрекозы пепла; путь к Иову – откуда-то.
Любопытна движенья ноша, как тропа одолений,
чрезмерности или тяга к инверсии; обрывая
(строке подобно) тварей дыхание во вратах осенних.
Шум прохладен у вечерних порогов.

Белым затянут остов ветви.
Дрожь всегда несносна двоением,
"тогда", "дымом", праздною мыслью. Об эту пору, –
отрекаясь изнуренья плодов (порой полногласия),
(они изучают неуязвимых чисел переделы царств)
как если б в стволе отворился зародыш пустыни, –
от буквы взыскуют ясность листа, направления;
те, кто вместе, где ни право, ни лево; те,
                          кто ни суммой, а пара слогов открытых.







Тебя в любистке купали. Пар стоял над корытом
и космы свисали, между их ног ужас и скука, но
разве оттуда ветвишься лозою? Прекрасны они.
Могущественны. "Лучше пойду я рыбу удить с
другом". Но к кому? Но собери в горсть траву,
пробуй на зуб, не забудь телефон. Пусть она снимет
все, как и те, кто жаждет единственной капли.
Каждый остров меркнет в печали обвода.
Как обучая ресницу вести, опережающей гибель, –
когда демоны, будто стеклянные банки
раскалывались при переходе
из вселенной в вселенную, храня сходство
                            друг с другом, как влажную рану мести.











Окно и пейзаж.
Разве не так друг от друга отводим руки?
Потом, когда надо. Как детскую марлю от ссадин
сухих и виденья валькирий на голое тело
                                                в поликлинике за углом?
Вишня, осколок угля в зенице. Видишь: все за окном.
Бог либо песчаная лошадь в тетради? За Богом? –
Разрушение зрения. И, под стать акробату в зените,
покрывалось испариной время, и сны
стали чаще являться, знаменуя камни в летящем
распаде. А жилы железа наливались
радугой трупов... Так порою всем снится:
плывешь в реке светоносной и,
вливаясь в суженье зерна или в устье, или к виску
твоих губ восходит затменье – ну, скажи:
                                            да, я это знаю, так было...














"знание – это как дети, которым мы умиляемся,
зная, что дети мертвы и не вода они,
даже не грифель, и не любовь в – мокрых
ветках шиповника,

кусты которого каждое утро на пути в торговые ряды,
где найти множество удивительных, а в итоге одинако-
вых вещей. Ножи за 10 рублей. Ботинки непромокаемые
за 90 рублей. Газеты (если поспешить) разные, цена поч-
ти такая же. Шум электрички ничего не стоит. Книги –
любые. Что-то еще, не помню".








* * *

He следует особенно доверять поэтам в том,
что, в отличие от людей, птицы бессмертны.
Что, дескать, мы почти не находим их тел
после того, как из воздуха они переходят
в тусклые листья и ниже,
                                          к зернистым мгновениям
нефти, слюде, где, отражаясь
стократно в ступенях огня,
плазмой стекают в разрывы зеркал,
хотя тут-то и западня для ума... их вроде нет вовсе;
поскольку – откуда лучится это отсутствие? Оно
как излучение пылающих ангелов в слепоте.
Как горошина над расщепленным на "три" стебле, –
но где они были? Три? Почему они
где-то витают там, где им ставят вино, хлеб, мясо,
успешные книги, – почему их не было "там"?
Я не знаю... ангелов, что это... которые не... которое
превращается в ночь, словно время назад, когда
попадает в зрачок, и ты находишь, что найден ты
мертвым в москве, один, никого, слякоть в то время,
ни записной книжки, ни телефона; кто звонил тебе и
ты не слышал? там, где мы говорили, но ни единой
нити к черешне... Это о птицах.
Которые, если верить поэтам, – бессмертны.
Чему никто не поверит.


























      Akseli Kajanto



* * *

Теперь очевидно: великолепные птицы океана,
на голубоватых веках вылепленного вина́,
когда залегает в коврах снов,
расшитых codium fragile, подсказывая
терракотовые очертания и́звести.
Такие, как если думая о тебе, или же когда письмо,
затмевая себя, обнаруживает число (не дату)
вне признания, без единой буквы,
однако и подпись прогорает беспечно
в сумерках радужной оболочки.

Теперь очевидно: глаза́ к дорогам, ведущим
в глубины глины. В створы пальцев,
где брезжит начало вещи наощупь,
отнюдь не рот о ней после, знающий,
сколь плотен ветер, вскипая напрасной листвой
по ступеням озёр, но что же лучше?
Впрочем, так и не удалось пересечь океан,
воспетый Лотреамоном как то,
что дано сверх меры, словно оставить на завтра...
Неужели это как обернуться,
чтобы индиго и йод неудержимо хлынули,
сведя голос в горло побега?

Теперь очевидно: тысячекрат повторённый,
а потому незримо цветущий стебель
арктической стужи, рассекающий время
на светлую сторону дома,
обочину, тополь и ржавчину, но и ветвь,
осенившую падаль за поворотом.

Теперь очевидно: никакого сходства ни с чем.
Отпусти песок из руки, как птицу отпусти,
пересохшую в пеньи.
Бесполезно выказывать сожаление,
но разве милосердие не сокрушает?
До рези в глазах. Чтобы воскликнуть:
"также нашло своё отражение".
Какая ртуть подоплёкой? Какая река протекает
в молекулах зеркала? Никакой нет реки.

Теперь очевидно. Но сезоны дождей, тьмы
полнят днями себя же в неуклонном "теперь
становится ясно, что длительность
не взращивает ничего"
, и —
"какое мне дело до скорости света", и —
смерть приходит как к "критянам лжецам",
так и к тем, кто: "всё становится ясно"...

и будто к безвестности уносит надземный поток.
Рамы пусты, разрывают привязь воздушные змеи,
невзрачен, скуп звук. Между буквами на листе
воображение стремится к себе, затмевая себя
началом вещей, которые были пусты и будут такими.



* * *

Я любил тебя, потому что
тебе серебро было тяжелей воды,
я любил воду в твоих руках,
думая, что, если тебя пролью,
серебро станет чернее.

Я любил тебя, потому что мир,
в который вошёл и где
ты случайно нашла меня,
оказался другим, а ты осталась одна,
как если б смотреть в одну точку,
слушая, как зерно воды позади
вскипает инеем по краям,
а дети кричат в гулких домах
без окон, дверных рам, отражаясь
в ступенчатых зеркалах потолков,
размахивая цветными платками.

Я любил тебя за то, что
твоё лицо, скользившее на дне
всех, истаявших друг в друге, лиц,
учило мерцанью зрачок,
чтобы мгновения, когда в нём его нет,
попадали за такт дыхания,
в котором свет и тень вились,
словно две весёлые рыбы.

Я любил тебя даже за то,
что мой мозг смог вылепить из ничего
фразу, которой начал, — и она
постепенно выходит в область
противительного союза "но", доходя
до последней отмели заикания
в разбитой птицей ряби "недавно",
в котором ни очертаний, ни дна.



В стае семян

Устанавливая преграды, ветер преобразует таянье вещества
в остаточное значенье. Звук затопляет впадины ожидания.
Оно мгновенно, повторяемо неустанно, как монисто в пальцах.
Ночью им снятся ожоги на коже, словно мерцание шаровых молний.
Изымая из осязания, переносим в шёпот: звучанье пронизано
утратой эха. Воспоминанье расплетено в окрестностях предложения.
Так соскальзывают дни, один за другим, вслаиваясь в проекции,
а следующее перечисление соединяет потоком низшую душу с высшей —
“сверкающие чешуёй приближения, затем изменения мысли,
преломляющей углы речи, — как над расколотым ртом
скорлупу раскалённую мака, — удвоенную уступами искривлений”
(каковы они? как выглядят? напоминают ли знакомые вещи? —
сколь ненужно ни тому, кто спрашивает, ни тому, кто уже не ответит,
заплатит, заворожён болью, в разорванном по амальгаме зеркалом,
сколько ни входи, ни разу не выйдешь: в нём, как пустота в клетке,
вернее, луч в линзе, где силы не вне, но внутрь света,
до того момента, когда телесность достигает плотности,
в которой свет забывает о тени, избавляется от “конца”, “начала” —
вот тогда тебя, считай, нету, ты умер.
С лёгкостью проходишь средостения дней, ныряешь в ушко иглы,
(это как с “девы” лететь в симеизе) руками попутно машешь
тем, кого любил и кто с непонятной скоростью
скатывается с глаза долой, и слух нарастает,
и вместе с этим сознание теряет пределы (а что, оно без пределов?) —
оборачиваться не стоит, чтобы увидеть,
как встаёт звезда, не нашедшая пристанища в алфавите,
но водившая рукой когда-то по её руке, а теперь на её высоте,
где преграды преобразуются в горение вещества, распад воздуха
на элементы и горло, которое случается, словно прозрение форм,
стягом сухих семян, развёрнутых ветру в лоб.

          
skushny: (skushny)
          

* * *

                    Курехину С.

          Пять цветов разрушает зрение
          Пять звуков разрушает слух.

                    Лао-Цзы

Есть простота в речах и есть печаль зимы –
основа летнего ночного удивленья.
Не полусвет свечи в нагаре сновиденья,
сквозит звезда средь умных разветвлений
на дни и ночи. Свет в вещах поник
и не пятнает марлю радужной сетчатки.

Томленье скудное воды
не смеет повторить течение деревьев. Какая смерть! –
симметрии свеченье: он, кто уже, как пыль,
она еще не пылью, и вертикаль реки раскалена.

Вот ствол и лист. И пристальность листа.
Вот, лист кружит, но ствол недвижим,
и тень отсутствует, и света нет,
и слово жизнь, как кварца друза
                              в прожилках меру пустоты хранит

залогом легкости и смысла,
подобно черепу, хранящему любовно
немного глины для перстов Творца,
или для ласточек, слюной крепящих гнезда,
или для жернова рябого гончара.
И все – не свет. Не тень. Не тетива,
гремящая рекою в час разлива,
дыханье слепнет, слух приемлет мощь,
ущерб звучания избегнув. Нет, музыке не быть.

Как временами ее укрыть от воплощенья?
Настолько совершенна эта ночь,
что нет нужды в ее продлении.
Туман, как стеарин, пытается заполнить,
Или запомнить, или увести в прорехи,
                                        выжженные голосами.

Встает зимы отвесная стена,
а в языке черствеет простота,
перерастая хищно в известь.



* * *
Какой предмет окажется необходимым в
дальнейшем развитии предложения?
Чему отдано предпочтение: возможно сомнение.

Как долго память будет хранить
непричастность вторжения
в порядки смерти? Как пыльны окон стекла.
Метель на изломе лета не тяжела.
Сколько посуды немытой скопилось в раковине,
                              как мерно кухонный кран каплет.
Но и все остальное: окурки, невнятные знаки,
тебе, сестра Геката, простым приношением -
чтобы взошла, возложила пальцы на веки.
Как снег опускает влагу ночи, холода
на тление еще недавно близкого сада.



Прогноз погоды

Со зрачка сегодня райскую синеву снег
смывает в нестойкое стечение линий.
Расстояние тает в оптике волоконных теней,
остов ветра стынет, словно воды расколотой гребень,
где до дна пролетает непроторенной артерией
ртуть, минуя ярусы слуха по капле.

Но где поверхность, там и глубины скудная спазма,
и сравнение безмолвной плазмой смыкает вещи, —
описания нищета, точно дождь в сумерки,
достигает на ощупь пальцев, — значений различных оси
пусто светят на кромке льда, под стать зрению
атлантического непререкаемого побережья.



* * *
Цвет твоих волос
Не совпадает с глазами,
Глаза не совпадают с приметами,
Ни что не совпадает, – ни дождь,
Ни стекло с дождем, – следует ли отвернуться?
чтобы увидеть, как совпадение совпадает
с прикосновеньем иглы. И точность
невпопад обрушивает песок и влагу
в легкую накипь исчисления линз,
что числа не имет, подобно навыку,
наученью труду разведения в стороны
концов с концами, литеры с литерой,
восклицания на привязи у признания.
Уверен, никто не произнес слова "вниз".



* * *
Умирать нельзя. Умирать невозможно, потому
Что за поворотом с пучками куриных перьев
Не встретить ни одного слепого. И чтобы кровь стояла,
Как на ветру день. Потому что ни одно яблоко
Не разобьется у ног. Потому что вино не подешевеет,
А то, что по карману, раньше паутины умрет над полем,
Идущим к ручью, которому снится море. К низине.
И в воде на тарелке не увидишь, что написано,
Даже двух слов, сколько ни дуй. При закинутой голове.
Первых двух. Непрочитанных, навсегда понятных.
Всё — ветер с залива. Всё — белое поле листа.
Остальное — мелкие обозначения по полю.



Ночь и день

Разве кто знал, что между ночью и днём нет ничего?
Там, где несоизмеримо высокие ненужные тополя
и где слишком пирамидальной пыли — так раскалённо-легка
на почти дорогах.
На едва поворотах шляха под небом. Тем,
под которым в 5 утра аметистов голубь
гончарной скважиной птицы. Отсутствием чего бы то ни было.
Где роса по колено эребу. И поток воздуха вверх действителен,
и отец тогда говорил, хорошо, идём, и пусть тебя не смущают
ни взгляды соседей, ни то, что увидишь. Мы видели многое,
он всё это знал, я же знал, что вернусь к этому позже —
страх, косноязычие, а далее описание.
Никто зеркально не знает, с чего начинает себя почти ничего.
Поскольку нет нужды даже в том, чтобы думать как “о себе”.
И затем: чтобы видели, что как “о себе” никто за не видел:
затем различие весны, — тёмная радуга вены,
тогда после парения, когда только с тобой. Между ночью и днём
обернись к почти тополям, излучине
сухой ресницы. Не медли в мелу едва утешения, пополам,
почти созвучьем, потому что поворот головы не стоит того,
что — между ночью и днём. Но мы и есть то,
что ничего не значит. Но чем были, и в чём, как
в свистящих подкрыльях пыли, пропадаем наискось.



Откровение

Откровение вне длительности. Но, случается, за
Чашкой кофе, за пылью звонка, перелистыванием страниц,
На одной из которых мелькнёт: вспышка тоже ведь означает
Многое, но что значит “многое”? Сгорание одной из сторон?
Изменение монеты? Точно тень на пороге источника света.
Год поворачивается на оси и, глядя на клёны, разбитые
Поверху солнцем, не идёшь никуда, роняя книгу, сухую,
Но мокрую в буквах, словно трава. Ветви, разъятые солнцем.
Где здесь, спрашивается, справедливость; найти то, что потом
Будет названо местом начала. Всё же чем закончится
Та же история, которая начиналась не раз? “Слепое познание”.
В пойме реки речные, вечерние тени. Но, как открыли её,

Имея в виду совершенно другое, как внезапно застыли?
Разумеется, имели в виду совершенно другое. И не то,
Что тот, кто утром в ванной с собою встречается взглядом
И бритву отводит наотмашь. Что ему? Свет ему светит
Из окон, — ветви струятся? Что ему? Кто он? Пусть он ответит.



Из поздних “Церемоний”

Любой камень завершается вспышкой.
Твои руки были мне не известны,
хотя каждой черты на ладони читал я легко назначенье:
здесь — о созвездиях августа, проблесках,
родниковых ключицах, пыль зенита хранящих ревниво,
там — чистейшего круга тлеет тонкий порез.
Прохлада в нём поселилась, как слепое растение в зерне…
Меднокрылатая лампа за ней. Освещает,
словно стократных страниц устрашающий смысл
в достоверность нисходит глотка.
Разве не это относится к иным временам,
когда одежда приносила всем удовольствие?
Когда мальчик в молочных глубинах стекла
будто за кем-то вслед повторял:
ничто — не есть то, что есть или будет,
оно ни за что не станет добычей
ни разорителей гнёзд, ни кладбищенских призраков.
А вокруг собирали орехи, в мелу мыли цветные шелка,
солдат умирал, из жил его соль вытекала свободно,
оцепенения дерево глухо шумело в пороге,
и фильмы прорастали друг в друга. Именно кроны
каштанов иллюстрацией никчёмных примеров,
того, как срывается лист двойным притяжением.
В разрывах ветвей — слоистого неба слюда.
Урок был преподан. Выучен. Многое принято к сведенью.
Осталась уверенность, что, указав на окно,
в памяти сохранишь только жест.
Хотя его принадлежность вызовет вскоре сомнение.
Ось и вымысел, ловля бесшумных значений.
Речь, будто руки немых, в пустоте утренних крыш.
Этой порой хитросплетения знаков можно принять
за открытку от Скарданелли: дата, слова пожелания,
адрес, на который при желании можно сослаться.

И подпись. Но, не сверяясь с пейзажем, в средоточье скупое
времени, изъятого из собственной тени,
мгновение обрушивает полноту,
осязаемую, словно ничто, из которого возводится ветер
или твоё отражение в праздном перелёте песка.

          
skushny: (skushny)
          

* * *
Из-за ивы, занявшейся внезапно,
сотое солнце в глаза метнулось,
На траве ворон. Ворон в траве, –
не говори в изумрудной,
никто теперь так не напишет,
кожа вещей в пестрых узорах,
облака сентября, учителя зеленого,
белый бомбардировщик,
врастающий в разрежения ткани,
не говори о траве.
Как и вино, птицы легки на помине –
так жилось нам в год сотого солнца и ивы.



ЭЛЕГИЯ ВТОРАЯ ПО СЧЕТУ

То
пишется, что не написано, следуя к завершенью.
Что написано - не завершено,
постоянно следуя к завершенью.
Выбор значения.
Искушение неким значеньем.
Затем множественное число. Вишня,
висок покуда покоятся в равенстве,
как соцветье стены в изученьи дождя.

К рукам неприменимо - заброшенность...
Достаточно ли сказанного для слушающего?
Довольно ли мне значений "меня", чтобы остановиться,

что пишется, постепенно сведя к тому, что написано,
не возжелав иного, чего нет
и быть не могло никогда в сказанном здесь и сейчас
заново: догадайся, от кого эта открытка.

Преткновенье догадки, дрожжи различий,
но не узел их превращений в метафору.
Ко рту вспять дыхание - великолепная радуга,
на морозе порой заметно ее становление,
и, наконец, вот ее описание - неуверенность в том,
что начало ее не во мне: желать.
Повторять - изживая желание.
Резок запах мерзлой ботвы. Подсолнух черен.
Холода суверенность, цветущего, как стена прохожего.
Конец всегда внезапен.
Ты отдаляешься от того, кто избрал себя первое лицо. Несколько лиц.
Одно из них первое. Конец неожидан, схож с завершеньем.
Близость обрушивается - теперь все близко телу -
не называть домом ни при каких обстоятельствах,
Предпочти умолчать, как на морозе. Ты кончила?
Предпочти вечер со стаканом холода и себя в гостях у себя,
когда пишется о вине, как о глазах замороженной рыбы,
в которых одно никогда не станет другим
за изученьем стены в цветении не сказанного весною.



* * *
Опрокидывает спокойная ясность:
пейзаж – словарь, чьи
шелковичные гнезда
переполняются

исчезновением прикосновений

стоящего на краю дуновения,
окунувшего пальцы в костер
собственной тени



* * *

               Счет

Я считал богов, как месяцы, по косточкам рук,
жилам лун, тыльным суставам, я считал камни ногами,
ощущая их под подошвами, также и углем ступней.
Возникает странная задача
просчитать твое присутствие пальцами,
Когда ты в одежде или без нее
или же когда что-то уходит из-под рук,
как облако, которое убивают в прищуре,
когда ничего не приходит взамен. Что остается?

Разъеденная присутствием фотография, ветер стрижей,
сор в глазах? Лишь только счет мелких богов,
семенами павших к разрозненным пальцам.



* * *
Мы забыли про белые крылья конвертов,
рисовые ступени за спиной,
распростертое на языке лезвие, когда вниз,
и когда дерево сносит голову. Я не помню, что.
Я тебя не помню. Я помню, что был, а потом пропал.
Мне кажется, надо дальше высовываться
в открытое окно, пристальней всматриваться
в муравья и никому ни слова, включая,
что любишь утренние камни и на рассвете, и
холодные ключи в горсти. Мне сказали, что ты
                                        смотришь слева и потом.
Можно не говорить о другом. Вслед – вначале.
О стекле, кольце нибелунгов... Если честно, то – да.
И о картинках, и о том, что книга.
Затем сказали, что ты все с себя сбрасываешь,
когда даже не знаешь, как кто-то знает, что
исключена голубиная жадность конвертов. Писем.
Пейзажа на кафеле, ногтя и шелка. Мне – вино,
вполне доступное по цене. Ты ходишь в кино.
Остальное – дело историков.



НА ХО'ЛМАХ ЗИМНИХ ПРЕКРАСНЫХ

Лес чёрен краем. Череда холма стеклом уступа.
Как лес, – ягода в зубах ангела.
Устье крови в зубах воды, льда, ампулы.
Перелом ангела (выпукл), – вот кто
раскусывает величины, отшвыривая пса к забору,
незамерзающий ливень, растраченный
в ледяном гребне. Я полагал,
у каждого по-другому: мать, к примеру, несла чайник
на стол (ни слова) – "одно и то же" обуглено
по углам эвксинского кобальта; разве знала,
что можно разверзнуть уксусом копоть?
Для этого нужно выкрасить небо
в цвет художественной синевы, как те,
кто 30 января от почтамта через дорогу, и снег
сзади розово. Спасал ли ты кого из воды,
вытаскивая некрасивыми, но живыми?
Я – да. Работая на Макаровской, а потом в 6 утра
с мусорными контейнерами домой, но бесплатно,
прокисший ночью. Отнюдь не "ягоды", "ростки",
"излучина", а потому не мы, как окно напротив,
когда свет переливается через себя горлом.
Поэтому обгораем неспешно о то, что облако, –
нехитрая тень, без подвоха, без переноса на кафель.
Для этого нужны породистые облака,
их возможно изъять из "франции",
предварительно натерев уснувшей смолой
всё той же тени впереди бегущей, которой
и в амфитеатре эхо – ничто; кинотеатр,
в котором свет обгоняет свет,
захлёбываясь в изображении. Пусть слепки,
следы перистых рук, ласточки в остывшей лаве
(отвага). Для этого нужно, чтобы она стояла чертой
утверждения, и пальма наперевес приходилась
ей в мочку уха через
всю эту варшавскую реку. Слова найдут изъяснение
в пении относительно тех, кто знал, что это
занесено в книги. Какой рукою?
Не уверяй себя, что снилось то же: медь, дерево, путь:
линии на ладони. Нескончаемой грязью, рябью.
Выбраться и вернуться. Заново. Разговоры.
Длинные руки, ртуть дольше. И перекрёсток,
когда достаётся "тире" перед словом, которое
раскусываешь с наслаждением, как перо ангела.
Но когда услышишь (много раз кряду и ещё немного),
когда колодец острого края и станешь думать,
что это – единственное. Тогда станет понятно вполне,
почему хитрые живут дольше, но умирают первыми,
и почему не следует никогда предлагать слепым
роль Эдипа. Но для того
необходимо пересчитать нужное количество окон
и споткнуться о первый же подоконник.



«ФИВАНСКИЙ» FLASHBACK

Исмар убил Гиппомедонта, Леад — Этеокла…
заметим: другого, не того, поскольку: Полиник и Этеокл
(Эдипово зренье) с утра благо мертвы, сияя камнями запястий,
                              такое вот известие о наступлении последней зимы
на рощи редких олив вне черного цвета, где кажется.

Книги надо читать, даже считать. Перелистывать. Жечь.
Забывать. Белые камни или зубы во сне, или лилии
терпких падений во льдах гальки через волос смещения.

Но Амфидиак убивает Партенопея. Однако,
согласно источникам, тлеющим по обе реки от архива,
Партенопея убил вовсе не он, а некто Периклимен, сын Посейдона.
О, лишь одни имена!… что также нужно учесть
в свете катящихся, как жернова по равнине, грядущих событий.

Полая Троя с пересохшей Еленой внутри. Троя, в которой
Елена дитя-и-солдат-и-горох, — кто возвел твои стены
                        в детский город ангины? Сестры в белых халатах,
под которыми нет ничего, как сердце ашмаведхи,
                          яркая ртуть у барьера известных всем снов.
Тем временем Меланипп — Тидия ранит в живот.
И открывается скользкая бирюза, киноварь, говор кислот —
так вот из чего состоим, если изъять влагу, башляра, сны, слизь,
спазму последних зрачков и сиротство сонной жилы,
                                          также узел ребер. И боль, разумеется,
в узлах пересечения вен и артерий, волокон любовных просторов.

Здесь она цвета не и́мет, и вагнером вне геометрии, вспять.
Признаться, сносит меня постоянно от этого места не в пыль.
Рука тянется к телефону: Промахос, что же она?
Ничего. Тидий простерт с внутренностями, отверстыми взору.
                                       … дышит, как тетива без стрелы.
Может быть, потому Амфиарай отсекает голову Меланиппу
и отдает ее Тидию? Я, право, не знаю, дальше кино и жуки —
череп расколот, кто-то пьет мозг, которым жажду бессмертья
(или же мести) готов утолить. Как бы то ни было,
в устье Исмена Периклимен настигает Амфиарая
(Мы поднимается с мест. Ликуем, — победа, мы — Скопас,
                                                       равновесие разрушено)
и Деметра порождает коня, в крупе пчелы роятся…
Согласимся, итог неожидан. В сотовых связях сквозняк.

Птицы летят сквозь дома вертикального ветра,
скулы чисты и натянуты, как основания счета…
В конце концов, чьи паруса режут глаз?
Но птицы и есть перья Тартара; не применимы к ним
                                                                      времена ауспиций.
Где была ты? Что думала ты, когда ринулся снег к тому,
                                                              чему не успеть до свершения,
в повязке мела кембрийской, пеленающей лоб,
разбитый вдребезги буквами — вот он где, зависающий миг,
проторяет лишь путь тьме к(о) тьме,
в схождении двоичных обьемов, — один из твоего тела растет.

К нависающей тьме предела.
Погружаясь ниже и ниже, в землю.

В плоскогорья черепашьих преддверий.



* * *
исклеванный пеплом ветер — leadering
(клевер?.. думаю, не знаю),
плененный в винительном падеже
(здесь не так; вне спасительных окончаний),
где ничто не меняет ни окончания, ни начала
(обреченность словарю).
Несущий птиц. Полых, как обожженная глина
(скважистых, как те, когда
затылок не знает сердца, и свистят в тростник)
или сближение губ с собою —
(известный словарь не-произнесения, что не так)
и там, янтарем силы, электричеством ничего,
не для меня (что значит: не для меня?)
западня движения в двух сферах, трех, утром
(возможно, это и есть, — я верю. А кто видит?).

          
skushny: (skushny)
          

* * *
Давай изучать историю.
Рассматривать лица молодых генералов
и простых солдат и думать: какие птицы
парили над полями сражений,
   путались в складках знамен.
Давай вглядываться в туманные гравюры,
в очертания галеонов,
   водить пальцами по остаткам золота на обрезах
и тихо ненавидеть Томаса Торквемаду.
Или взглянем на рисунки поблекшие
   старинного бестиария, на ветхих страницах
   которого благословенна любая тварь,
или займемся химией, следуя неотступно
указаниям Трисмегиста.
Будем писать фантастические рассказы
о встречах с инопланетными цивилизациями
и думать, что мы потомки
   пульсирующих пространств.
На худой конец давай петь, курить,
искать клад,
   на худой конец давай ляжем в постель,
и только не думать о завтра!
Ведь и так все известно.
Лучше прилежно изучать историю стран,
   народов и лиц,
за тонкой перегородкой которых
ревет ураган нашей памяти.


ЗИМНЕЕ ЧТЕНИЕ

Угасший лист кленовый о стекло.
Продрогшая земля у белого залива
Теперь, как наша жизнь, – покорна и чиста.

Не открывая глаз.
Изогнута строка.
За ней промозглое и низкое светило
висит в глазнице тусклого огня

на тонких жилах рифм.
Потом весна, душа,
Потом туда-сюда,

и ветер ноет, будто снов трава,
скребется лист в окно с упорством мертвеца,
осока, горизонт, белесый пар
и мгла тишайшего элизия стекает
по векам выпуклым. И чайки узкий вскрик
                    снегами, словно эхо, заплывает.

Любовь ничто не объясняет,
да пылью пресной отдает строка,
сужаясь и летя в кругах припоминанья.

Читаешь дальше: светло-синий мох,
табачный дым ложится на пол.
Но вновь начни с умолкшего конца,

где, всякий смысл превозмогая,
всей чешуей сверкающая слов –
под стать истлевшим немощным покровам –
строка сползает прочь и открывает взору
раскаты тьмы, цветущие огнем
все той же тьмы, сметающей начало.


* * *
Привыкание спрессовывает заикающееся ничто
в строку отсроченного воспоминания. "Мне хотелось
стать фотоснимком того, кто фотографирует меня,
идущим во снах, - постоянно снимающим паутину с лица."

Что принесет нам с тобой лето этого года?
Вся эта история лишь только рассказ
об изменении способов чтение. Но и погоды.

Умершие повсюду приветствуют нас, настаивая
на том, что истина постигается в выявлении зримого.
Выращивает кокон зрачка, сворачивающего мерцание
(и в искажениях, светлеющих глазам...)

Подобно тому, как в ускоренной киносъемке
время сознания удается вложить во время цветения плазмы,
тело, распределяясь по полотну пейзажа,
просачивается в его поры по капле, как образ,

который не семя (единственное) того,
чего нет, но - дыры функция, куда устремляется "да",
не нуждаясь ни в каких оправданиях.
Реальность.

Сметая. Ули(т)ка урагана с отрицательным знаком.
Человек неуследим, как пробел между словами,
который не удается забыть в сличении монологов.
Нищета, доведенная до свода свободы -
Архитектура круга, взращивающего скорость.
Предложение вычитывает из себя возможность
необратимого вычитания, но и это
не убавление - ни вида, цветущего из окна,
ни тела, избранного основой знака, уликой влаги.
Каждое слово растрачивает реальность (себя),
умножая ее, - и чем сильнее очарование, обрамляющих
                                                  дыхание вещей,
тем дальше уходишь, оставляя сиять
лексему холодом первозданного случая.


* * *
Повременим. Листва, сухость, отсутствие насекомых.
Это – Пергамский фриз изменений,
тени заменяют отсутствующие части глаза, –
                                                     фаянс исторгнут.
Могущество их несомненно,
однако пыль пожирает героев, пыль пожирает себя
на свету во вращении, в солнце, в луче ночи –
Единственном, расщепляющем сердцевину ежечасной
буквы, бесплoдной битвы... Дальше ступить.
Не двигаться. Здесь так положено. Так принято.
                              В чем не приходится сомневаться.


* * *
Озерный надломленный лед.
Край слишком прост, чтобы сказать: вот –
потускневших полей алфавита сколы.
Однообразны послания птиц,
но начинающий их разбирать
к концу забывает о чем он читает.
Так и этой весной юг возвращает стаю за стаей,
так и в этот год они возвращаются югом,
как плата за песчаник под снегом,
нашаривающий шаги;
случайна где ягода;
радуги темнее в нижнем пределе,
идущих в руслах глаголов
                          волокнистых времен,

Порезом неслышным осока вспыхивает поочередно.
В праздное ничто иглы
прикосновение сводит расстояние до облака, –
если шатнется к югу. Ночь подступает к корню,
                          поит притворенной сладостью.
Если, конечно, ветер вслепую
                             у горящих помойных баков.


НА ЮГ

Даже на побережье,
медля вслед уходящей, свитой воде, склонясь
к жерновам зеркальным – в гроздьях крабов,
траве придонной, сможешь ли замедлить
иное движенье? Другое, конечно, нежели думал,
                       но кому нужно, о чем, – и поэтому,
как остановишь вселенных колёса?
к которым в детстве, казалось, рукой дотянуться
и рассеяться винным инеем, словно пепел цветущий
поверх пыльцы сентябрьских ирисов, слоем
нового года, сладостно нищего в облачении
мест наизусть, еще не взошедших к лунам историй,
о жестяные края только пальцы изрезать,
словно о листья осоки. Все – недоступно.
Пустое. Было бы бело. Однако же грязно.
Даже смешно. Поскольку срывается слово
и снова взираешь как скользит предложение.
Даже там бумажный кораблик соломинкой мнится,
которой числа заказаны в темени, но ты ведь хотел,
чтобы воздушные змеи нить поднимали,
которой ведомы? Чтобы те, кто уже не живет,
были ко всему равнодушны, а так не бывает.
                                                 Карты листаем...
но даже архипелаги цветные, и те очертаньями схожи
с местностью пыли, любви, как половина листа
на прозрачном исходе с огнем его постигающим.
Но как их сейчас описать, когда вслед уходящей воде,
к скалам зеркальным? Разве что в отраженье увидишь,
как они переходят от дерева к отблеску, от отголоска
к вторженью, и не возмочь их движения,
                                                как на шее артерии.
Так как, словно вода, они отходят от берега,
обнажая повечерье луны, известняк и базальт,
которым откликается небо, обрыв, часть дороги
у поворота и время, если ты еще не забыл,
как оно возникает в раскаленных колесах вселенных,
когда лишь только два тела, в которых глаза
открываются, словно впервые, а в них дым и рассвет,
когда если, конечно, курить, футбол за стеною,
стеклом передвижные картинки, но есть то, к чему
в детстве было почти что рукою, а кто придавал
такое значение тому, к чему срывается слово,
разрезая вселенные, губы, мусорных птиц
на длинные строки, словно ветер радиоволны?

И потому – распрямляясь, мы также уходим,
воде под стать, которой приуготовлена зоркость
(впрочем, сомнительно), потому что становится
дольше, длиннее, умнее, все-таки это – вода.
Мы же не приближаемся, но превращаемся в "тише",
кофе утром в окне ледяном наугад, пара
привычных страниц, сигарета, гаражи из железа,
где ни о ком, лишь всечасно о том, что даже
на побережье Атлантики, тень воздушного змея,
тень колеса... но отыщем другую возможность
найти пути отступления к началу, к итогу. И югу.


Тогда приходит

Она приходит, «она приходит», ну и что?
Что она приходит, и где она? Она здесь,
Плоская, как вода, — она «рыцарь, дьявол и смерть»,
Тогда проливается. А он зачем? А он где?
Нигде, и потому вода волной, затишьем, солнцем,
Не очень хитрым братом, как к тебе, к сестре,
A ты катишь вдоль линий, но вода дольше белого,
Ближе, а как рассказать про седую траву, сестру?
Как про кусок хлеба в ларьке наискось, как
Обрушились стропила, кровля, когда кто — зерна?
Когда с ней не остается. Кроме как незажженной сигареты.
О, сестра… сердце мое иное, другое, порадев запятой
На иисусовых гранатных картинках.
Там же сбой дыхания, роса, раскатывающая
На крупнозернистых коньках по асфальту,
Смиряющая сестер с братьями,
Небо с глазами, устриц с уксусом,
Любовь с беспомощностью, меня с тобою.


* * *
Нет у травы длины, как ни ляг (ложись) — нет,
трава всегда длиннее и, здесь, не спрятаться за смерть,
поскольку та и другая не измеряют друг друга,
люди хороши, они, конечно, говорят. То или другое: люди.
Про траву и как им легко или, напротив, как плохо
быть с травой или на траве, либо быть со смертью там,
где растёт трава, не зная длины (своей), срока, меня,
который по тем местам ходил (случалось), — где растёт
смерть, не оставляя ни единого знака про то, что будет,
и к тому же — длиной в траву, какая после дождя у лезвия.

          

Profile

skushny: (Default)
skushny

February 2017

S M T W T F S
   1234
567891011
1213 1415161718
19202122232425
262728    

Syndicate

RSS Atom

Most Popular Tags

Style Credit

Expand Cut Tags

No cut tags
Page generated Jul. 24th, 2017 08:31 am
Powered by Dreamwidth Studios