skushny: (skushny)
          

* * *
Как сладко на грани распада
ласкать уходящую жизнь -
прохладу ветвистого сада,
текущего в голую высь,

холодные тучи над миром,
над голым гранитом седым,
омытым голодным эфиром -
холодным, седым, молодым,

и тот эллипсоид стеклянный
трамвая за пленкой дождя,
без коего в нашей туманной
вселенной и выжить нельзя.



* * *
Не важно - жива ли, мертва ли;
жив, умер - не всё ли равно:
те губы, что нас целовали,
навеки истлели давно.

И всё то ночное горенье,
дневное смятенье - лишь прах,
хранящийся в стихотворенье,
как мумия - в прочных гробах.

Все трепеты наши - бумага,
бумага, слова и слова;
и этой рубашки имаго
вовек не взметнет рукава.

Нам вечно не хватит смиренья
в матрешечной тьме разглядеть
просвет двуприродного зренья
и трансцендентальную твердь...

Читатель, о либер майн брудер,
бинты на виток отверни -
и щедро сверкнут изумруды
на смальте... но глубже - ни-ни!

Ведь маску не тот простофиля,
что ею сокрыт, изваял,
а знавший завет Теофиля:
бессмертно не я - матерьял.



БАТУМ

Пароход нам задумчиво скажет: “Бату-у-ум!”
Мне помимо природных красот
в городке этом нравится вкрадчивый шум —
он лудит, точит ножницы, шьет.

Все распахнуто настежь: отпарить, и сшить
(я таких не видал утюгов!),
и в джезвейке турецкого кофе сварить,
и побрить… Разве рай не таков?

Он таков! А иначе что проку в раю
для поэта, для часовщика?
Дай и там мне, Всевышний, работу мою —
ту, к которой привычна рука.

Пусть сапожник тачает свои сапоги,
а не рыщет, как тать, по Кремлю.
Все кровавые распри изжить помоги.
И счастливой волны — кораблю.



УШЕБТИ

Стихи мои, фигурки глиняные,
в ларе таимые от глаз
чужих! Зловредные эринии —
зоилы позабыли вас.
И только десяти читателям
(и с каждым годом уже круг)
сундук, ничем не примечательный,
ваш виден: серп, тенета, лук…
Миролюбивые солдатики
(кто с топором, а кто с пилой)
из Нижней Мёзии, из Аттики,
из Тулы, скрытой вечной мглой, —
лишь вы на незакатных пажитях
трудиться будете — не я, —
мое единственное нажитое,
сухой остаток бытия.



* * *
Дождь над речкой — как счастье из лейки,
из жалейки, как Божья роса,
как спасенье… И мнится уклейке,
что открыты пути в небеса.

Нужно лишь постараться — и к раю-
морю двинуть по зыбкой струне…
(Я не знаю, зачем собираю
эти доводы, чтo они мне?)

А закончится ливень потопом
мировым — лишь махнуть плавником:
поделом этим тонущим скопом,
и не стоит жалеть ни о ком.



НАЗИДАНИЕ

Ничего не жалей ради сказочных этих находок,
поначалу незначащих — так, черепок, скарабей,
разгребая песок, как в песочнице, всем одногодок,
под ликующим солнцем, в Долине царей.

Не пройдёт и пяти ослепительных лет — и ступени
поведут тебя вглубь; и песок, как в песочных часах,
потечёт всё быстрей. Становись на колени —
и копай, находя статуэтки: вот — Атум, вот — Птах.

Наконец ты достигнешь заваленной мусором кладки.
Раздолби, трепеща от волненья, два-три кирпича —
и увидишь пространство, где вещи лежат в беспорядке
безначального мрака, впервые дождавшись луча.

Всё — тебе! Этот стульчик, и ларчик, и эта повозка,
и бесценная утварь, и эта ладья,
и вот эти игрушки из твёрдого воска…
Всё — твоё!.. Да и эта канопа — твоя.

Но ты как бы не знаешь — и дел, поглядите, навалом:
нужно всё разглядеть, перетрогать, учесть, описать —
разобраться сперва с этим залом,
прежде чем на пороге второго тревожить печать.

А сокровища все настоящие — там, за стеною:
многоустые фрески, орущие в уши о Той
Пустоте, что таима пока скорлупой ледяною
и фольгой золотой.



* * *

                    Памяти Елены Шварц

Старый и пьяный голландец в рубашке,
мятой и потной, известный поэт,
всё убеждал нас: не ждите поблажки —
Бога нигде, даже в бабочке, нет;
даже в листке, лепестке и букашке
(дескать, искал сам — и вот не нашел)
нет Его, нет, — и енейвер из фляжки
лил, кулаком ударяя о стол.

Вы не поверите!.. В жеваной, липкой,
выбившейся неопрятно из брюк,
с полугримасою-полуулыбкой,
не выпуская жестянки из рук,
всё призывал расквитаться с ошибкой
вечной, — и булькала глотка, как люк —
после тех ливней, прозеванных рыбкой…
Если б я понял тогда этот звук!

…Пить беспросветно в стране беспробудной,
что порученье исполнивший Ной,
глаз увлажняя трепещущей, чудной
радугой — зыбкой надеждой земной…
Как на платке — не забыть уговора,
в небе пустом завязал узелок —
наша единственнейшая опора —
несуществующий видимо Бог.



МУЗЫКА НА ЗАКАТЕ (5)

В старческой руке тысячелетний
скипетр только чудом не дрожит…
Римский император предпоследний, —
патриарх библейский, Вечный Жид, —

переживший всех, похоронивший
младших братьев, сына и жену, —
как Пандорин ящик, отворивший
страшную войну.

Здесь он умер, слушая раскаты
рукотворных гроз,
с юности любивший “аты-баты”
и не знавший слез…

Мерный листопад армейских сводок,
мировой спектакль…
Где-то там вдали — какой-то Гродек
и какой-то Тракль.

          
skushny: (skushny)
          

* * *
Шепот ночной, задыханья, безумства какие!..
Сад ли сырой в приоткрытую форточку дышит?
Что же лежим мы к безликим стенаньям глухие -
иль невдомек нам, кто блики по стенам колышет?
Ночь пожирается жаркая, как сигарета...
Дым, расплетаясь, потянется зыбким узором
к двери, сквозящей в потемках полоскою света,
и, уносимый, туманным пройдет коридором
в сад, где и знать не хотят о любви и объятьях,
о полудреме, где всё шелестят и слетают
листья - столетья проводят в подобных занятьях:
штопают вечность, никчемное время латают.



* * *

          Cette pendule de Saxe...
          Mallarme'

Часы саксонского фарфора,
у нас нашедшие приют,
в знак эмигрантского укора
тринадцать раз в двенадцать бьют...
Скажи, кто вслушивался раньше
в их транс? Кто странный их расспрос
на допотопном дилижансе
сюда из Дрездена привез?

Сочти вопрос маниакальным,
но сколько зыбкой наготы
роится в омуте зеркальном,
в который смотрим я и ты
на грани судорожной дрожи? -
ах, там проявится сейчас
атлас венецианской кожи
и зной полузакрытых глаз...

И призрак старого дивана,
где с тем же трепетом, что мы,
сплетаются телами рьяно
насельники земной тюрьмы -
в неразрешаемой шараде
среды причинных паутин...
О, жизнь! - лишь змейка пряной пряди
и неги призрачной притин...



* * *
Вспомним, Бозио, скифские тени
веницейско-тосканских обид:
луч сенинкой играет в тристене,
дремлет вилла, соломинка спит,
злая жизнь за заветным порогом
превращается в мраморный сон -
и собачьим упряжкам, пирогам
доверяет дочурок Аон.

Но давно источился и сломан
европейского века хребет,
и никчемен бессолнечный гномон -
утонувший в снегах Мусагет.
В мраке гиперборейского рая
остроласковый лавр на виски
нам возложит, и та - догорая,
только Бозио - муза Тоски.



* * *
Благодать - сидеть
на траве, вязать
или так глазеть
на речную гладь,
на зеленый скат,
на кусты и пни,
будто дымный ад
нас не ждет, - в тени,
где кошмаров нет,
и душманов нет,
и глазет газет
нам не страшен, нет...
Не читай, зачем:
там опять - вулкан
надоевших всем
за века Балкан,
и Кабул горит,
и аул в огне -
неизменный вид,
надоевший мне.



К Гермесу

Тоже в каске, как призрак в студеном и ртутном романе,
ты, Меркурий, — солдат незаметно ведомой войны —
в умозрительных крагах, с махоркой в незримом кармане,
и измараны глиной твои неземные штаны.

Среди груды кремней, с безутешно-немым автоматом,
ты блюдешь перевал в неизвестное — так же, как встарь;
и мечтательный век, расщепивший державы и атом,
вновь листает в землянке свой сербско-хорватский словарь.

Или он в самом деле взошел на волшебные склоны,
где гуляют лихие стрелки и веселые клоны,
где закончен угрюмой истории славный поход?

Или просто в горах, где гнездятся поющие скалы,
где ваяют орлицы из лиц костяные оскалы
и находится издавна в царство подземное вход?



* * *
Была у меня вещица –
подарок от Друга, да.
Я думал, ей не разбиться,
сияющей, никогда.

Круглее луны, чернее
полночной Невы была.
Парила игла над нею,
и музыка в ней жила.

Качалась вином в бокале
и лодочкой на волне.
В такие манила дали,
что дух замирал во мне.

Кружилась, звала и пела –
и всё о любви, любви:
печали – не наше дело,
дыши и люби, живи!

Сначала неторопливо,
а после быстрей, быстрей
к причалу волной прилива
вела от глубин морей…

И надо ж! - еще кружится,
как прежде, цела на вид, -
да вот не поет вещица,
а только шуршит, шуршит…



НАРЦИСС

Над ручьем склонившись, глядит в ручей —
и речей его нет горчей.
Он кричит: “Шепни мне — ты чей, ты кто?”
Эхо дразнит: “Ничей, никто”.
Не встречал он в мире прозрачней глаз,
губ желанней, кудрей черней.
Смерть придаст его стонам такой эмфаз,
что не выразить страсть верней.

Ниже, ниже к воде неживой клонись,
бедный мальчик, сжимая пах, —
там, в ручье, трепещет сам Дионис.
Трепещи! — это сам Иакх.
А с богами в гляделки нельзя играть
и хотеть их лютую плоть —
потому, что вправе с тебя содрать
отраженье свое Господь.



* * *
Ах, не то, что в юности мечталось! —
жизнь прожил, как поле перешел;
триколор всё больше клонит в алость;
и всего существенней подзол.

Только кровь. А бело-голубого —
так, лишь два запомненных глотка.
Только почва. Если бы не слово,
жизнь моя была бы несладка.

Выходил один я на дорогу —
всё прошло, как с белых яблонь дым…
Привыкай, давай-ка, понемногу
к пустоте, в которую летим.

          

Profile

skushny: (Default)
skushny

February 2017

S M T W T F S
   1234
567891011
1213 1415161718
19202122232425
262728    

Syndicate

RSS Atom

Most Popular Tags

Style Credit

Expand Cut Tags

No cut tags
Page generated Sep. 23rd, 2017 04:20 pm
Powered by Dreamwidth Studios