skushny: (skushny)
          

* * *
я к себе обращаюсь   как столп соляной - к человечности
как пустыня - к весне   как дорога - к лежащим на ней
как пластинка к игле   риторика - к речи
к арабу - еврей

Потому что нет сил оставаться без сил и пенять на погоду
а хамсин в голове - это баня для тех   кто к себе не готов
чьи глаза превратились в целлофановые пакеты
кто из виду исчез   сняв свое меховое пальто

Эти тени бегут на экскурсии по "булгаковскому Иерусалиму"
им под каждой оливой поет троекратное кукареку
а под утро приснится страна   где росли мы
как пила на суку

я к себе обращаюсь   как черт обращается к ладану
я к себе обращаюсь   как плач превращается в свист
я - к себе   муэдзин на восток   Маяковский - к портрету Ленина
и к земле - банановый лист



* * *
Здесь цепочку следов оставляет поток
пересохший две тысячи утр назад
И как свет сквозняком пробирает тростник -
вырастает истлевший твой сад

Время - крепость с запасом воды и зерна
на кипящем столпе восходящих лучей
И сознанье твое - золотой зиккурат
над скрещеньем торговых путей



Агиа Триада

Мы идем по дороге
от Феста к Агиа Триаде
Несколько километров пешего хода
по ключице холма  Время от времени на поворотах
вздрагивает сверкающей чешуей плоть Ливийского моря
Оливковые долины покойны но не мертвы –
это показывает колебание воздуха
подплывающего на солнце  словно
боксер после легкого нокдауна
Я ощущаю себя
рыбой в безводном аквариуме
Мне хорошо потому что почти все равно
Я в наилучшей форме: любопытство к пейзажу
сильнее всего остального  Эта античная страсть
побеждает изнеможение  жажду  и метастазы
русского синдрома – основной болезни
всех кто вырос на
северном полюсе
Европы
Там
другой порог боли
(часто – за гранью человеческой жизни) –
там человек не является центром мира – и в результате
мир не антропоморфен – и незачем сопротивляться смерти
Мы носим в себе этот синдром  как раковые больные
на последней стадии – знание о том
что больше ничего
не будет

Но сейчас
увидев на дальнем
склоне горы – Агиа Триаду
я выливаю себе на голову  остатки воды
из пластмассовой бутылки (вода теплая как моча  но чуть-чуть помогает)
съедаю персик (он пахнет так же  как шиповник на даче в подмосковном детстве –
и таким образом отменяет ностальгию –
за неадекватностью притязаний и
за недостатком времени) –
и приближаюсь
к тому месту
где
три с половиной тысячи лет назад
жили подобные мне – и  поднимая глаза  видели
ту же линию гор  красную землю  и голубое море  Залив
со времени Троянской Войны  сильно отступил
от бывшего царского порта
глядевшего в сторону
Египта  а если
скосить глаза влево –
то и на историческую родину – Финикию
Там как-то ночью на пляже к северу от Хайфы
быковатый сержант из ооновских войск
на одной acid party – повстречал
ученицу тихона  Что
произошло дальше –
читай в древне-
греческих
мифах

Агиа Триада
это маленькая белая
византийская церковь  Троицкая по-русски –
на месте западного крыла царского дворца – многоэтажного
с водопроводом  канализацией  фресками  световыми окнами  архивом – и
близкой катастрофой  не расшифрованной  как и их алфавит
Кое-кто поговаривает  что тьма египетская 
побочный результат здешних событий
в середине 15 века до
вашей эры



* * *
Я ушел бы в глухую долину  с горизонтом глядящим во тьму
жил бы в легкой пещере  питаясь своей немотой
Но меня не хватает на то чтобы быть одному
я бессмысленно пуст  как сухой водоем

Чтоб заполнить себя – нужно камень с груди отвалить
и откроется ключ над дугою оплывших террас
и горящим лучом прорастет сквозь меня эта нить
для которой я лишь водовод  а источник – вне нас

И тогда я бы смог на закате огромного дня
сесть на белые камни у входа в свой ласковый склеп
и прикрывши глаза ощущать как идет сквозь меня
и уходит – не встретив препятствия – смерть



Акрополь (из цикла Родос)

Дорога к акрополю  – ощутимый выход
из города – вверх и под углом  –
под солнцем  по слепящим плитам
как по затвердевшей позолоченной полосе
от берега – к источнику блеска

На переходе к другому измерению
из тела выпаривается  способность
испытывать чувства  сопровождаемые слезами
Благодатности достаточно
в самом прикосновении к высшему

Там  в красно-синем параллелепипеде
за несколькими уровнями колоннад
над обрывами с колючками и скорпионами
речь шла не о жизни и смерти а о чем-то другом:
то  что для нас цель  для них было средством –
красота  которая спасла миф

Полдень  Глубоко внизу светится бухта
Улица безлюдна и переполнена солнцем
Пол-пути к акрополю
К вечеру выяснится
что примерно в этом месте
надо было сворачивать
в другую сторону –



* * *
Наступило
лучшее время нашей семьи.
Я отдаю себе в этом отчет. Вот он.
Мы сейчас – то, что будет называться
"когда родители были молодые". А для детей
начинается эпоха
(с ее примерно трех лет, и с его девяти),
на которой в видеотеке памяти будет написано
крупными печатными буквами:
"Детство".
В детстве наша семья жила
в трехкомнатной съемной квартире
на углу улиц Шопена и Ударных Рот.
Под окном дальней комнаты
был развесистый куст алоэ,
а балкон гостиной опутал цветущий горох.
Ты нет, а я – помню,
как еще неженатый парикмахер Йони
поджидал клиентов в той стеклянной комнатке,
где теперь офис по продаже квартир.
А за столиком у ближней лавки всегда сидела
древняя старуха Натива Бен-Йехуда
из поколения создателей государства,
типа из фильма "Затерянный мир".
Муэдзинов из Старого Города
было слышно только под утро,
и то уже на выходе из подъезда, когда из фонарей,
как вода в песок, пропадает свет,
в тот час, когда роса на покатых стеклах машин
розова и пушиста, как сахарная вата,
и почтальон, не глуша мотор своего пикапа,
мечет под двери жирные пачки газет.
Глава правительства, плешивый щеголь,
часто ездил по нашей улице,
машины эскорта квакали и завывали под ухом,
словно амфибии из тропических болот.
А мы собирались вокруг журнального столика,
как у костра, или под музыку из Ю-Тьюба
полуголые, держась за руки,
с дикими криками водили свой хоровод.
С периодичностью раз в десять лет
происходили войны.
Один росли, другие "садились", как одежда,
и убыстрялся темп.
Но несколько лет царило почти
невыносимое равновесие.
И вот мы
входим в это время, как с ребенком в море
в первый раз в его жизни... когда-то,
сейчас, потом.



* * *
Если б кто спросил меня с любовью:
где ты, голубь сизый и больной?
На скамеечке у Русского подворья
вот он я, и мой блокнот со мной.
Опадают листья с эвкалиптов
и ползут куда-то в перегной.
Где же ты и где твоя улыбка?
Вот он я, и жизнь моя со мной.



* * *
Синий лен на террасе под соснами
и долина в предгорьях твоих -
это больше, чем время
                                       и что оно
с нами делает, теплыми, сонными,
жизнь снимая, как кожу с живых.

Кто уходит – тот все же останется
тенью в зеркале, светом в окне.
Он здесь дышит, как бабочка в танце,
в напряженно-прозрачном пространстве.
И цветы, ослепительно-ясные,
как сигнальные светят огни.

Место жизни – спасенье от времени.
В гулкой чаше долины завис,
словно облако на рассвете –
пена млечная, алые нити -
пар дыхания всех,
кто жил
здесь.

          
skushny: (skushny)
          

ДЕТСТВО

Откроем дверь. Смотри - все, как вчера:
порядок, чистенько, "Маяк" мурлычет в спальне.
А я сижу в окопчике ковра,
солдатиков подталкивая в спину...

Все скучно и покойно. Как звезда,
в шкафу мерцает вазочка с конфетами -
ты у меня одна заветная,
наполненная с верхом навсегда!



* * *
Слишком много света - жирного как масло -
                                                                здесь на дне кувшина
Ослабели стены нашей цитадели Ожиданье казни -
томное занятье: затекает сердце

Жалко расставаться с маленькой державой Все было на месте:
города коровы воры из начальства променады дети
                                                      Сквозь прощанье с жизнью
проступают камни черепки и кости

Я благославляю всех живущих после! - с точностью проклятья
Зарастает пеплом водоем цветущий - выроете новый с солнечной водою
Никому нет дела как мы здесь любили мучили стыдились
                                                                   сгинувших друг друга



* * *
Брошенный сирийский военный лагерь
над ущельем Слышен шум водопада –
сам он не виден
Голаны – тихое пустое плато
покрытое высокой травой
Иногда посреди ровного поля – пропасти
такой резкой прелести что
сбивается зрение

Это место знает два состояния:
война и промежуточное перемирие
И как перед сном или смертью
в желтом вечернем мерцании
скользит олень – с грацией подростка
исчезая на месте садов
за обвалившимися базальтовыми стенами
византийской деревни



* * *
Когда-то рассвет был зеленым и острым,
как стебель банана в потеках росы,
но в полдень он выцвел до дна горизонта,
в цикад превратились часы.

Был вечер, в ладонях истерлись созвездья
сгоревших до жизни садов.
А ночь проступила как время без цвета,
лишь черное с серым, и все.

Теперь мы готовы и к встрече со смертью,
и видят отшельники, змеи и львы:
над светлой пустыней встает на рассвете
заря цвета палой листвы.



* * *

                        Мы книги противопоставляем горю...
                                                       К.Кавафис

Мой друг Ксенон рассказывал,
что в далекой стране, откуда он в молодости
приехал к нам в Линдос, - за время его жизни
многократно и при этом насильственно менялись
общественные уклады: демократия прерывалась
тиранией, тирания демократией, и снова... Каждая смена
сопровождалась казнями лучших в обеих партиях
и тех многих невинных - действиями и пониманием
происходящего - кто оказался в дурное время
в плохом месте, или изгнанием, как в случае
с его семьей.
- Да, говорили мы, -
с одной стороны, трудно поверить, ведя беседу
в этом светлом саду, в просвещенном мире,
а с другой стороны, такая резкая и грубая смена
государственного устройства характерна для стран,
находящихся на границе цивилизации... Подобное там,
кажется, и с климатом: по несколько месяцев, - так ли,
Ксенон? - почти нет солнечных дней и совсем нет
зелени и цветов, природа выглядит будто после
лесного пожара, и все время дождь или снег...
Помните Ultima Thule у Страбона? Нет больше
ни земли, ни моря, ни воздуха, а некое вещество,
сгустившееся из всех элементов, похожее на морское легкое...
по нему невозможно ни пройти, ни проплыть на корабле...
– О да, очень похоже! -
отвечал Ксенон со смехом, и мы качали головами: и правда,
трудно поверить, но мы ведь осознаем: все возможно, но тогда
очень хочется стряхнуть с себя такую возможность,
как навязчивое воспоминание о путаном сне.

А теперь, когда наш Акрополь, возносившийся в море,
разрушен, и статуи повержены, и мы, живущие в своем городе,
чувствуем себя в изгнании, мы можем лишь опять
разводить руками... и, вспоминая те разговоры, повторять,
за нашим древним философом и тираном Клеобулом:
следует больше слушать, чем говорить, и упражнять свое тело
в преддверии испытаний, которые неизбежны
для каждого поколения, как рожденье детей,
смерть родителей, смена времен года.



* * *
Над горою Арбель небеса высоки.
В тихом Доме Собраний ни стен, ни дверей.
Наши души легки, наши реки пусты,
но все это — до срока,
до зимних дождей.

Если б силы хватило, то бросить бы жизнь
и застыть, как варан, над базальтом полей.
А Спаситель придет и найдет и спасет
на колючей горе
над долиной Арбель.

Как занозы от трав запустенья — в глазах
жженье сладкой надежды, но перст на устах.
Приходи же, мы ждем, мы готовы терпеть
жизнь на свете
и темную-темную смерть.



* * *
Образ смерти:
тело — мельком и сбоку,
как тень на взлетной полосе.

Образ Бога:
взгляд в темя
в полдень на вершине холма.

Образ жизни:
превращаться в то,
что больше тебя.

          
skushny: (skushny)
          

АВТАРКИЯ (2)

Еще переходит в уже как электричество в свет
глаза - если ими смотреть - садятся и теряют фокус
Спой мне песню о той стране где да не означает нет
и я обращается к ты о последствиях не беспокоясь

Ты ничего не хочешь ты слишком боишься утрат
ты не смог удержать даже самое дорогое
ты - это только взгляд
летящий над грядой утрат
прозрачной живой дугою

Если надо за все платить - не лучше ли платить себе?
Видишь подмигивают огни с той стороны долины
Одиночество - это Самсон перехитривший Далилу
это Маресьев объездивший велосипед



СЫНУ

Мне бы хотелось
чтобы ты когда-нибудь —
прочитал мои стихи — так
как молодой хищный следователь распутывает
первое в своей карьере дело об убийстве А пока
мы существуем друг для друга только
на уровне первой любви — — —



ОБЛАКА В ГОРАХ

"Поскольку развитие человечества
приводит к выветриванию чувства правоты – что
остается? Быть живоходящими глазами на палочках
Они отсвечивают множественностью взглядов как
осколки бутылочного стекла под луной – – – Я
не хочу всего этого Я хочу хорошего
Спокойно Без истерики Можешь
повеситься Можешь
жить дальше
Раньше
избранности было
больше – а выбора
меньше – "

Эти ощущения идут
как облака через дом в горах – сквозь
мой череп Я сижу на каменной скамье
в парке над долиной Яркона
В любом случае
не стоит репродуцировать трагизм Исходная точка –
мы все заранее умерли Нет оснований суетиться Оглядимся
вокруг – это пейзаж после смерти Слева – розовые
как вывернутая наружу внутренняя ткань горы
Справа – зевок моря белый язык прибоя
ангина заката Под ногами на уровне
взгляда – плоские крыши
приморского города



* * *
В окне висит картина мира:

кисло-молочный йогурт неба
направо то же что налево –
опавших лип ретроспектива
намокших крыш клавиатура
Все это – и не то чтоб криво
а как-то так не слишком клево

И тихо отъезжает мимо



Блюз «Все хорошо»

Вот уходит поезд наших надежд
вот порвался пояс наших одежд
вот уж нет и нас а только голое я
вот уж нет и я а лишь археология

Это значит скоро новая жизнь
это значит снова жить не по лжи
это значит снова петь хит про «гёрл»
это значит на мотив про опавший клен

Успокоить может пожалуй вот что:
если ты такое бессмысленное ... - то
тебя как бы нет в природе Все хорошо
Солнце высушило лужи Дождь прошел



ЛЕВАНТ

Мы шли по щиколотку в малахитовой воде.
Солнца еще не было видно, но заря цвета
зеленого яблока - вызревала за горой Кармель.
Воздух был ясен и прохладен как метафорическая фигура
в античном трактате. Вино утра - свет, смешанный
с дымчатой водой, – вливалось в прозрачную чашу
бухты, с отбитым боком древнего волнолома.
Во времена расцвета это был порт
столицы Саронской долины, увядшей,
когда Ирод построил Кейсарию.
А сейчас мы,
в легком ознобе после бессонной ночи, продолжаем
литературный разговор, начатый ранним вечером накануне.
Водка и мясо сменились к полуночи на кофе и сигареты,
друзья разъехались, жены уснули в саду,
одна в гамаке, другая в шезлонге...
Разговор
о родной литературе, о соратниках и соперниках, о том,
что это одно и то же, об их достижениях, о содержательности и
состязательности, об атлетах-демагогах из следующего поколения,
о лукавых стилизаторах из предыдущего – перетек к середине
ночи, когда движение времени зависло в черной глубине и ни
оттенка синевы уже не осталось и еще не проявилось, -
в медитацию о книгах, стихах, о сближении поэтик,
а к утру – на комические эпизоды общения
с инстанциями советской литературы
позднего застоя. Кажется,
я начинаю любить море.
Никогда не любил. Моя вода, с детства – торфяные пруды
Подмосковья. От двух-трех заездов на Черное море осталось
тяжкое чувство духоты, толпы, погруженности в поток чужих сил
и физиологии, - как от залитой потом электрички в июле. И море,
яркое, яростное даже в покое, другое – лишь усиливало
желание вернуться к темным ледяным омутам,
где слышен даже шорох стрекоз.
Но вот сейчас,
когда литературный разговор, то,
чем мы на самом деле жили всю жизнь,
в клубах и домашних салонах, дачными вечерами
под Солнечногорском и в Кратово, зимними ночами
на Ярославском или Каширском шоссе,- слился
с мягким хоровым рефреном светлых волн, - всё
ожило, задышало, заиграло, вернулось,
в это утро, в Леванте.



* * *
Вот и день увядает, сереет с краев,
всё нежней, ближе к смерти, прозрачнее свет,
всё смиренней взгляд неба, блаженнее кров,
и склоняется мысль, что разгадка во сне.

Но в пустой тишине, когда станет темно,
когда все, что сейчас, станет зваться «вчера»,
будут камни хранить золотое тепло,
а потом потеряют его, до утра.



* * *

Где-то в Европе

Старый нежный фантом: в небе башни стоят
а под ними как вата под елкой – посад
И под крышею в каждом окне слюдяном
то горит то погаснет закат

Над латунной водой черепичный мирок
Так давно обустроен этот тихий тупик
что в него погрузиться с восьмушкой в руке
будто видеть плавучий маяк

Пусть в заречье на площади трубы трубят
а в высоком дворце золотой маскарад
я скольжу вдоль реки на закатном луче
приходи и найдешь меня тут

И пока не растает заря за горой
и прозрачная тьма не зальет с головой
меж рекою и небом летает мой взгляд
как свозняк проникающий в рай

          

Profile

skushny: (Default)
skushny

February 2017

S M T W T F S
   1234
567891011
1213 1415161718
19202122232425
262728    

Syndicate

RSS Atom

Most Popular Tags

Style Credit

Expand Cut Tags

No cut tags
Page generated Sep. 23rd, 2017 04:26 pm
Powered by Dreamwidth Studios