skushny: (by Макс Фрай)
          

* * *
               Борису Понизовскому

Это так: одиноко. Молчит телефон.
Вот и славно - отсутствие учит.
Щелкнет птички февральской пистон,
как гаданье на случай.

Сквозь стекло померещится луг заливной.
Жизне-символов лепет.
Механических ангелов строй
зренье цветом залепит.

Слишком ластилось слово к предмету. Теперь
немота отчуждения. Скоро
ты услышишь лишь ветер потерь,
и привычное вспыхнет как порох.



* * *
Молчанье дерева поет:
"Лес занялся огнем".
Я с ним запеть не мог от слез
неречием своим.
Я, как портняжка братьев Гримм,
к его стволу прирос
(а чтобы ветер не унес -
утюг держал в руке).

"Казалось, память тяжелей
литого чугуна.
Но память - слепок, мерка, вещь,
а ты уже не тот.
Огонь и ветер взял сполна,
что было всех милей.
Песок и пепел дал взамен".

Так дерево поет.



* * *
Ты, разбегающееся дробной тенью
альпийской сгущенной непогодой,
гудком парохода.

Мяч, затерявшийся в складках опавшей сетки.
Мяч, словленный на лету.
Мяч, выпущенный мимоходом.

Ты – трава, реестр перечислений,
лучи, направленные на я.

Я – темно и скорченно в кресле под старым пледом.
Я – больное, слушающее какие-нибудь, скажем, спиричуэлс,
затягивающие в черноту еще большего неотражения.
Я желающее сделаться ты.

Я – коридор вагона, когда, пошатнувшись,
думаешь весело: вот, началось.
Но хрящи выравниваются состава,
и опять обрушена переправа.

День сегодня был дольше и протяженней
самого себя.
Дом казенный, три возвращенья, автобус,
по дороге мерещился голос листвы, растений,
хромота бликующих совпадений.

Вот когда показалось: все, что любимо,
но разрозненно непоправимо,
все прозрачней становится, ускоряясь,
раскаленной стрелой устремляясь в завязь.



* * *
                    Александру Ильянену

Снег падает на плечи матросу.

Матросик, произноси уверенней звук the, –
это то, чего можно коснуться
(раздвоенный подбородок друга),
или поймать (его взгляд),
или запомнить (улыбка).

Он перебегает улицу на розовый свет.
Белое зарево мятущейся геометрии ниже нуля.
Справа красное солнце,
слева легкая полиэтиленовая луна.
Ей лишь два оборота до белой ночи.
На восточном стебле розы ветров набухают вербные почки.

Он переходит улицу.
Или улица проходит через него.
Пересеченье вспыхивает.
Негатив оседает
в физрастворе
желаний,
в фиксаторе снов.

Матросик Петров,
золотые пуговицы,
высокие ботинки.
Ты всегда спешишь.

Небезопасно бежать в переулках славянского мира –
в нем нет очертаний.
Нет артиклей, вымеряющих расстояния.
Разбирай – все твое.

И тебя заберут, перетянут. Ты – ничей.
Часть лучей,
пересекшихся улиц,
двухголосное пенье толпы.
Блеск твоих пуговиц
рассылает снопы.

Воздухошественно,
как стяги или хоругви,
они вырастают вдали,
и у водных границ
в амальгаму летучих знамен
хмуро смотрят военные корабли.



* * *
Грудастый ангел сел среди листвы.
В платановом плену дорог шатровых
я шорох слушал.

Но, правда ль, заблудился я в краю
того, кто заблудился первый?
Я просто шел на звук морского ветра.

Гул контрабасов, гул лесов
строительных в пространстве "да".
Нейроны гаснут, словно светляки.
Не оцепляйте темнотой грудь ангела,
его руки, ноги,
пожалуйста.

Мы выберемся. Это ничего.
Еще немного превозмочь.
И лечь на землю, глядя в ночь,
в ее жучащее стекло.



* * *
Деревья красные вели по парку вверх
к мосту стеклянному
где велосипедисты
летели принадлежные моменту
моста стеклянного
минуте душной парка.

Той нише утренней
той зоне турбулентной,
в которой тоже я
подпрыгну распластавшись
лечу и падаю
и спотыкаюсь.
"прости" – подумалось
стирая след вчерашний
того как ты лежишь не сам
в траву упавший

где кто-то смотрит на тебя приблизясь
и отступает испугавшись знака
вскочив в седло раскручивает скорость
не оглянувшись дальше убегая
от колеса сорвавшегося мая.

Встаёшь. Уже темно.
Куда идти не то чтоб знаешь.
Немного холодно.
Пять лет прошли как будто.



* * *
               et quod vides perisse perditum ducas
                         Catulli Veronensis Carmina


Как же так, что раньше слышно было
а теперь уж ничего?
Кинщик крутит,
кинщик мутит
грязно-белое кино.

В кро́ви сад
вошли толпою
нежеланные тельца.
Ах, постой, возьми меня с собою,
стрекоза-красавица.

Мы с тобой на вертолёте
вспорем этой плоти край.
Пусть лежит теперь холодная в проходе.
Выше, выше.
Душка, душенька, ну что ж ты?

Вылетай!



* * *
Сон нарушается разгадываньем снов.
Но утро наведёт прожектор лета,
сознанью высветит голубизну прожилок:
на бёдрах, на ногах, приподнятом плече.

Сквозь амбразуру ставен ход вещей
ворвётся на отточенном луче.

Слой утончается.
Мне этот гул во мне, зачем?
Он утончается как будто незаметно,
пока ты занят у горячей дрели –
сверлить ходы в ловушках идеалов.

С балконов выбивают одеяла.
Зима, пылясь, осталась в инициалах,
прочерченных в испарине, в пару,
под паром дыхания, на тёмных стёклах,
декабрьском ветру.

Пыль эпителия, пыльцы, слюдой летит в июль,
чешуйки тех, кого любил,
люблю.

          
skushny: (skushny)
          

* * *

Все тоньше пленка небесного шара;
хлынут вниз заоконные вязы.
Нa стекле разрастается озеро пара;
вода соберется у глаза.

Разбредутся предметы по разным углам,
связь прервется меж стулом и стулом.
То, что есть отражение в недрах текла,
это физика нас обманула.

Звук сорвется как в пропасть на паре шагов.
Лишь его искаженное эхо
бумерангом заденет значение слов,
что меж яблоком дышат и веком.



* * *

Кто лежал со мной в гробу фанерном,
знает, как земля вязка.
В этом доме этажи безмерны
и чернее впалого виска.

На одной из лестничных площадок
мы смотрели действо позднего Арто:
с мокрых городских лещадок
вниз катился в скорлупе никто.

Если я за край земли увез все тени,
тех которые, которых я, -
станет ли светлей им с теми
вместо или просто без меня?

Был всегда со мной сурок: тот сумрак
дня, хребет гремящего моста,
улиц подпаленный сурик
на дыханьи водного холста.

Нет теперь того, что я. Обличье стерто.
Но пока светлеют памяти лучи -
в междумирьи подмастерьем корта
буду подбирать мячи.



* * *

Медленные мысли некоего одного
о не выключенном вечере за окном.
То же о всегда не так стоящей кровати.
О дыханьи случившейся жизни;
как оно сужается на стекле.

Юшка недоеденных будней
растекается по горизонту.
Там созвездья колченогих предметов
рассыпаются, скатываются с экрана
в сон потопленного зрачка.

Сколько на счетчике набежало
дней слабеющего накала?
Снег грязноватых квитанций
засыпает археологию городов.



* * *

Пуговица, говоришь?
Нет, все, что могло, оторвалось.
Полопались губы, и глазки распухли от соли,
уже не Мертвого моря, а внутреннего, живого.

Рассветные сумерки раскачиваются до цифры семь.
Как неизбежное распрямляется запах кофе.
Люди влезают в ботинки на роликах и уезжают, наверное, насовсем.
Сапожник мне тоже сделает, вот только денег накопим.

Хлопают двери. Звякает сахар подъездных улыбок.
Повозившись у проходной, они вылетают за рамку туманного утра.
Ты же входишь в плотные будни, –
тебя выталкивает вода.

Что, Смердяков, все воняешь во мне?
Почему не отпустишь
в мир европейский работников рано встающих?
Что тебе до меня?

Русские волки сидят в моих нуклеиновых клетках.
Очень тихие, на уколах и на таблетках.
Приходил Песталоцци, циркач с пистолетом,
научить их быть птицами на цветущих ветках
и на память читать dalla vita nuova.
Лишь один обучился, но зубы выросли снова.

У косяка смеется птице-ребенок,
Путаясь перьями в слишком широком белье.
Воздушные простыни надуваются, хлопают на ветру.
Господи, не уклони сердце мое,
и я совсем его отопру.



* * *

Ты не любил любовь.
Но вот она случилась.
Сильней, чем с тем, кто знал её повадки.
Ну, сбрасывай теперь монатки, кожу, сны:
они горят, пропитанные ею.

Познанье спело хрустнуло. Пока
слизняк полз к дому,
солнце отвернулось.
Пространство выгнулось и сжалось.
Те двери, что впускали каждый день,
так далеки теперь стояли.
И свет лежал под ними или нож,
что месяц вытащил в тумане,
не поймёшь.

Молочная тропинка слизняка
в обратном направлении блестела.
В обратном направленьи от всего.

Ну, подтолкни оставшееся тело.
Пускай бредёт пока.
Бреди,

не наше дело.



* * *

Сирота ты зябкий, серокожий, цыпочный,
поверни стоп-кран своей судьбы убыточной.
Вот и мне моей мельканье назанозило.
Жизнь, ау. Ну неужели снова бросила?

Подели со мной, Сергей, хабарик этот стрельнутый,
отсыревший на ветру.
Ну, гляди теперь: природа, сны, как распростёртый стрелочник,
всё стремительней на нас бегут.



* * *

На аэростате по-над римским летом
отмечали линии границ.
Головы лежат, снесённые кадетам,
не показывая лиц.

Все князья халдейские убиты,
а какие царь велел сказать слова,
никто не помнит.
Дом темничный,
хрип больничный,
и кентаврами в безлюдье пробегают кони.

Вавилон, Ассирия, пред вами
все когда-то повергались ниц,
из колодцев радугу черпали
для верблюдов сытых и ослиц.

Беженцы бегут,
а раненые ранним утром умирают,
дети старятся, а старики себя стыдятся,
нефть сосут, а кажется, что крови не осталось,
чей-то мозг повис на вырванных верёвках проводов,
мать кладёт на простыню куски мгновение назад живого сына,

лётчик, брат, не дашь мне два алтына?
Положу себе на веки, чтоб не знать сих страшных снов.



* * *

Опустевает всё. Сады и быт.
То энтропия, то живот болит.
Мне холодно. Целуй меня, зазноба,
чтоб мысли закипели и утроба.
Т.н. любовь, желание любви –
нам помочи во тьме,
китайский порох в лунном календаре,
что клином света падает в триклиний.

Обняться жарко на перине,
так уклоняясь жерновов вселенной.

Но впрочем, и в подушках с пухом зашита эстафета страха.

"Вырывались, вывихивали крыло, верещали".

Даже самый прозрачный воздух насыщен атомами ужаса и печали.
Вот и стебель стонет, когда его подрезают.
Каша жизни остывает и уменьшается с краю.
Подожмёмся поближе к центру
и оттянем щелчок в нас заложенного механизма,
когда хаос откроет клетку замкнутого организма.
И тогда на мгновенье во взгляде чужом ты узнаешь ребёнка,
что скакал на кровати, в комнате, полной летящих перьев,
и в глазах его – всполох крыла, два свинцовых осколка,
потому что кто-то всё-таки выстрелил первым.

          
skushny: (Default)
* * *

Ты не одна, не бойся,
ты – со всеми теми, кого ты съела,
чьим молоком питалась,
их молекулы стали тобою,
так что тебя, самой по себе, не осталось.

В матке прибрано и просторно,
там дитяти, семь штук, – по лавкам,
семена за хвосты хватают и накалывают на булавки.

Ты – все те, кто в тебя заходил посеять,
все слова, что тебе сказали,
вся листва, что по осени опадала,
и бутоны, что лопались, и бутылки,
что выстреливали ураганом "vale!"

Наверху – блестящих гвоздей галактик
столько же, сколько в тебе заведенных жилищных практик.

И как председатель этого ЖЭКа
ты почувствуешь волю в себе однажды
терпеливой травы, бесстрашного зверя
и пугливого, но порою, говорят, бессмертного человека.

Profile

skushny: (Default)
skushny

February 2017

S M T W T F S
   1234
567891011
1213 1415161718
19202122232425
262728    

Syndicate

RSS Atom

Most Popular Tags

Style Credit

Expand Cut Tags

No cut tags
Page generated Jul. 20th, 2017 06:49 pm
Powered by Dreamwidth Studios