skushny: (Default)
Елена Сунцова ([livejournal.com profile] izolda) выпустила книгу "Литературрентген. Антология". Ура!

Originally posted by [livejournal.com profile] ailuros_nyc at Литературрентген. Антология


Литературрентген. Антология / Составитель Елена Сунцова, предисловие Дмитрия Кузьмина.— New York, Ailuros Publishing, 2012. — 208 с.
ISBN 978-1-938781-04-9
Антология стихотворений 159 поэтов, выдвигавшихся на соискание премии «Литературрентген» за все годы её работы.



Прочитать, скачать бесплатно или заказать книгу можно на сайте издательства по ссылке выше.

Для получения авторского экземпляра Антологии её участнику следует написать на rentgen@literaturr.com, указав свой почтовый адрес с индексом и официальными ФИО.
skushny: (skushny)
          

* * *
Про твои лесные овраги
Про твои большие гулаги
Как снега в январе текли
Про твои лазурные взоры
Я спою под крик мандрагоры
На другой стороне земли
Там через алмазный пламень
Тень летит на жертвенный камень
Но её не пускает ад
Сердце бьётся на том же месте
Будто светлая от бесчестья
Эвридика бежит назад



* * *
Дворы исполнены горящими дворцами
Дворцы исполнены горящими ларцами
И мы обнявшись со своими мертвецами
И будем Родина сама
И счастье побежит нестрашными шагами
За нашими несчастными сердцами
За край земли, за грань ума



* * *
Ещё такая рань на золотой земле –
Классическая дрянь моих святых полей
И сказочных зверей делирий интересный
И тременс ласковый моих богатырей
Как бы русалки писк чудесный
В ушах звенит – не пей
В такую рань
То призрак Пушкина...



* * *
...тогда на красной птице снежной
Где ткань рождает ткань зимы
Медведь стоический и заяц безмятежный
Стоят на страже водочной страны
...тогда горящими кидаясь городами
Но не горя
На жирном хоботе играяся с жидами
Мы емлем им царя



* * *
Что-то вроде ветерка
Называется река

Разве можно плыть по не
существующей стране

И в реке плывущий сдох
И рекой плывомый плох

То, что слышим мы сейчас
Лишь придонной дряни глас

В этом лишь винить себя
Тебя?



Ossa arida

Пыль, пылька при дороге собирает клевер крошечный
Писи тихие желёз
Листья серые подорожника, винограды внутренностей
Это есть предмет для слёз!

Ходит пылька при дороге, собирает позвонки
Составляет мёртвые мослы
«Будут добрые сыны»
Это есть предмет тоски!

Вдоль по этой дороге длинной, от самого сердца
Вертится быстрый крест пыльный, но Гимнаст захочет ли вертеться
Быстрым смерчиком в розетке моей северной страны
Бог рвёт злой злак
О, это есть крепкий табак!



* * *

          Pour l'enfant, amoureux de cartes et d'estampes

Начался голод, стало всё дорого
Мальчики спрятались
Или убили
Компас и карта мира
Ненавистны детям
Где они вспомнят о маме?
Что она пела над колыбелью сына?
Я есмь взятая у тебя жизнь
Тайно обратный аборт
Совершает ангел
Скоро всосёшься флейтой, музыка



* * *
кто на моей родине
поедает родные существа

зелено и красно
от неопрятных брашн

бесстыдные неубраны
плакать нечем этим двум цветам

слёзы не вода
наша вода снег

          
skushny: (by Макс Фрай)
          

Прощание

Они стояли вдвоем. Он напевал,
а она курила сигарету, которую
он стрельнул полчаса назад
у приятеля с повязанным на голове
синим пиратским платком. Они
стояли, обнявшись, и он шептал
слова своей песенки прямо в ее
вьющиеся волосы, а она выдыхала
дым и иногда подставляла губы
для теплых, осторожных и внимательных
поцелуев, которыми они обменивались,
потому что больше у них ничего
не было. Только эти губы, мягкие
в своем мгновенном забытьи. Назавтра
она собиралась уезжать в царство
жары и порхающих из рук в руки
переменчивых карт. Там она собиралась
провести полгода. Он тоже хотел
уехать, но не знал еще твердо,
доберется ли до своей желанной
Франции. Одно было для него очевидным,
то, что время, которое он
еще будет здесь, теплыми вечерами
ему будет так не хватать руки
в его руке, неторопливых разговоров,
меланхолично бродящей вокруг собаки
и этих губ, скользящих и втягивающих
в свое самое сладкое небытие.
Она докурила сигарету
и проводила его до угла, где
они расстались на виду у всего
квартала. Ей пришлось
в последний раз встать на цыпочки,
чтобы поцеловать его. Он улыбнулся
и помахал ей рукой, уже отстраняясь
и зная, что главное – не оборачиваться,
когда он сделает первый шаг и пойдет прочь, прочь
в этот теплый прозрачный вечер
с запахом воды от близкого канала.



* * *
Мне никогда не приходилось так много говорить.
Пузырьки шампанского поднимаются, как десантники наоборот,
ровными рядами. Мне никогда не приходилась бывать там,
где были вы. Мне было бы странно там оказаться. Ее маленькая
шейка, ее улыбка, ей жарко. Мне не хотелось бы вас
разочаровывать, или грозить вам здесь, сейчас. Расписание
авиарейсов, несколько игрушек, маленький медвежонок. "Что нужно,
чтобы заниматься любовью? Все еще два человека", – сказал
руководитель рекламной ассоциации. Что нужно, чтобы почувствовать
боль, потерю сознания, печаль, необыкновенный прилив сил,
невероятную радость? Все еще хаотичное движение автомашин,
особенно в зимнее время. Исподтишка он снимает кино. У него
актеры: ведерко и летчица. Что нужно, чтобы подытожить итоги?
Надо ли выйти голой в сад и лениво клонить голову, ощущая аромат
осени? Я спрошу тебя, если ты спросишь меня. Ровными, ровными
движениями он наносит краску на холст, потом снимает ее оттуда.
Ящики с песком, многоточия в текстах, все это настраивает на свой
лад. Так или иначе с этим сталкиваешься. Девушка в костюме и
девушка без костюма. Пленный офицер спит, прикрыв лицо фуражкой.
Крепость на склоне горы, вокруг симпатичные кусты, доверчивые
овраги. Все эти документы, все эти факты. Я не культурный атташе
России, у меня нет деревянных крыльев, розового плюмажа. Любая
другая держава выдала бы его кому-нибудь другому. Он хочет
сказать о сексе, но говорит всегда об учебниках. Или взять
власть, много ли за нее дашь. Пятьдесят мужчин хлопают друг друга
по плечам, заглядывают друг другу в глаза, грозно хмурятся. Нет,
никогда я не спою вам песен, суровых. Точно наметить цель, точно
описать ее прохожим, подождать, скрыться. Никто не поблагодарит
тебя вслух. Небо дает нам мокрые, счастливые лица. Без
противоречий.



Лето без Евы

1.
"Секрет дамасской стали давно утерян", –
сказал мне бурят Федор Павлович, бывший
военком Юрмалы, долгие годы посылавший
ребят в Армаду и пристрастившийся
на курорте к большому теннису, массажу
и размышлениям о секретах. Мы сидели
в бане теннисного клуба после турнира,
где Федор Павлович занял второе место
в паре с секретарем американского
посольства Майклом. "Мы его раскусили,
цэрэушника," – смеялся Федор Павлович,
укутанный в полотенце. Рядом пили пиво
благородные теннисисты, владельцы
богатых ракеток. На удивление, никто
из них не инкрустировал свой инвентарь
золотом с жемчугами. Но спорт господ
привлекал их своей английской дипломатией
и саксонским упрямством. Они выходили
на корт, все знакомые, своим кругом,
и играли весь день, припарковав лимузины.
Невдалеке шумело море, и бурят Федор
Павлович выглядел скорее японским атташе
рядом с секретарем американского посольства
Майклом, всегда молчаливым во время игры.


2.
"Я певец эстрады, обычно я выступал с симфоническим
оркестром," – говорил мне в окраинном парке человек
с челкой, худой, нервный, невысокого роста, похожий
на артистичного морфиниста. "А вот мой племянник,
отставший от семьи, отсидевший три года,
встреченный мной с протянутой рукой в драном пальто,
вышедший после трех лет заточения с пятью латами в
кармане и немедленно отправившийся в клуб "Аладдин",
где танцуют полуголые женщины, чтобы выпить сока
с булкой и, заплатив за вход, голодать потом еще
неделю". Они присели ко мне на скамейку и достали
бутылку сухого и связку бананов. Двадцатипятилетний
племянник с неуверенной улыбкой и карими глазами,
в белых носках и сандалиях, спрашивал у прохожих штопор.
Рядом бегала их маленькая бело-коричневая собачка.
"Я обрусевший литовец, а у вас сумка миллионера и вы,
наверное, из тех высоких домов, где центральное отопление
круглый год," – сказал мне эстрадник. Он пил в растерянности
после суда, где его знакомый, ворующий из подвалов картофель,
был осужден как опасный рецидивист. "Верите ли вы мне,
что посадить можно любого? А племянник мой – лоботряс,
но куплю ему я гитару, ведь на гитаре умел он играть, пока
не попал в заключение... Я – артист!" Они остались там
в темноте в подозрительном парке у старой кирхи,
где собираются пьяницы этого запущенного
района, "которые могут вам дать по башке, но все равно я их
не боюсь так, как ваших ровесников в кожаных куртках,
понимаете ли", – говорил мне эстрадник, выступавший
некогда в Сочи, а теперь работающий по ночам
на близкой автостоянке и пьющий дешевенькое
сухое с племянником в белых носках, который
все, буквально все подтверждает, как документ
с буквами крупным шрифтом.



Физик

Не хватает мне, брат, кислорода,
лежу, сумасшедший, в теплой постели.
журналов пять под подушкой
и все о новом дизайне,
Спаси меня, брат.
Поступил я вчера на работу
и понял: сегодня на нее не пойду.
Буду слушать себя,
хорошее дело.
Ты только, брат, не спеши.
Не вставай и не умничай,
не суетись. Борода мне идет.
И уже интересно то, что на улице.
Я готов ко всему: сижу на вещах –
на шубе и связке учебников.
Могу стартовать на Луну,
хотя ее уже поделили американцы.
Но мы-то найдем что-нибудь, я уверен.
Пить я больше не буду и курить натощак.
Скажи, что еще. Земля будет оттуда видна
на полнеба. И я буду гулять по Луне,
заложив руки за спину, повторять формулы,
формулы, формулы и чертить на песке.
Если нет там песка, надо с собой захватить.
Вообще надо список составить.
И записать пару видеокассет с видами
Мест, где мы часто бывали:
Дом, школа, та улица, центр.



К исполнению

Операторы спокойствия должны постоянно держать
Руки на тумблерах регуляторов. В случае частичного
Обрушения реальности и появления провалов иллюзорности
Немедленно начать вброс концентрата сущности в зону
Ирреального зияния. Покидать свой пост можно только
Сообщив дежурному из замены и передав ему тумблеры
Регуляторов из рук в руки. Если же в какой-то момент
Уставшее от постоянного внимания сознание пошлёт
Сигнал вашему восприятию об иллюзорности самого пульта
Генерального контроля, немедленно нажмите красную кнопку
В подлокотнике кресла для инъекции дозы стабилизатора.
И помните — реальность вашего существования и существования
Ваших близких и родных, улиц, на которых вы выросли,
Деревьев, на которых вы вешали скворечники, и птиц,
Которые в них залетали, школьных парт и дорожек
Районного стадиона, пальцев и губ ваших любимых,
Неба над головами и земли под асфальтом зависит только
От вас, от вашего внимания, от вашей готовности действовать,
Пресекая любые попытки разрушения существования
Со стороны ураганов хаоса, микробов небытия, пришельцев
С той стороны. Да пребудет с вами конкретность, детальность
И дельный спокойный разум логичного пребывания в здесь
И сейчас. Главнокомандующий силами контроля реальности,
Генерал-фельдмаршал Суховатов.



Героям зимней кампании

Тяжёлые бомбардировщики зимы
Утюжат нас третий месяц.
Активисты противовоздушной обороны
Выходят с лопатами, бьются
Не на шутку. Отрывают занесенные
Белыми взрывами машины и подъезды,
Восстанавливают коммуникацию.
Но по радио снова и снова передают
Об эскадрилиях снега уже на подходе.
Я выхожу из дома, мне надоело прятаться,
Я снимаю шапку и бросаю её высоко в воздух.
Шапка летит в небо с высокой концентрацией
Сил противника, как бесстрашный истребитель
На неравный бой. Потом она падает, вся в снегу.
Её подбирает неунывающая санитарная служба –
Теплые кожаные перчатки



Черное варенье

Ветер спит. Ночь нежна.
Человек устал и хочет ссоры.
Он спешит. Он встает.
Он подходит к черному варенью.
Зачерпнет, подождет,
А потом обратно скинет в банку.
Он устал, стал умней,
Плачет, плачет, тихо-тихо плачет.
Знаешь всё, знаешь всех,
Так чего ты, сердце, еще хочешь?
Зачерпни мне со дна
Черного варенья.

          
skushny: (skushny)
          

* * *
Чур, не водá! — огонь, чуть проще воздух;
Земля отсечена при монтаже.
Я помню все, что знала в девяностых,
Но не могу почувствовать уже.

Вот так берешь и держишь, как экзамен:
Дым собирается над клумбами в клубы,
В клубки — как сиз, так и — неосязаем
(Так мы такси мне вызываем).
Держи меня, соломинка, люби.

Рассветный сон под алюминиевый грохот —
От века до плывущего зрачка
Неясный, крóшащийся старый город,
Окно синюшное глухое, за которым
Отцовская чернильница
                                    взлетает в глупом свете ночника —
Ах, не иначе, чтобы сверзиться с позором.



* * *
Жизнь болезнь и песнь навсегда втроем.
Такая выпала доля, и снег такой
Тысячеглазый. Я оборачиваюсь, я машу рукой,
Образуя как бы дверной проем
В стенке воздуха, слипшегося с огнем
Мимоходных дыханий. — Прости,
Если слишком долго пришлось прождать,
Да только раньше было нельзя сойти:
Аты-баты, ать-два — вдоль всего Великого Лестничного Пути —
Восемнадцать полков белых, зеленых,
Красных, серых солдат.

Ты прощаешь меня за стеклом окна,
То разворачивая, то комкая пятерню,
Я прощаю тебя с набирающим темп
Облегчением разрезаемого сукна,
И — пока не поздно, пока не поздно, — берегу, храню.

И бреду навстречу другим домам.
И, заметённым по самое, улицам Колонца
Добавляет призрачности туман,
И плывет, и не видит себе конца.



* * *
о любви, возведенной в степень доверия
о вдосталь ли в первопрестольной любви
по водостоку шли в доску свои
в буквальном соку голубиные перья
камушки вши

я переписал на болванку из-под «The Doors» жестяные мелодии с тромбоцитов
жидкой ткани сердечно-сосудистой системы
водосточных животных



Маленький сон о любви

Золотые ступени миную
И встаю у стеклянных дверей.
На дороге лежат врассыпную
Голубика, шиповник, порей.

Из угла выезжает повозка,
Давит бусины зеленчака.
Мой покойный наставник и тезка,
Улыбаясь, глядит с облучка.

Я машу ему, выпростав руки
Из манжет, поизмявших шитво.
В проскопии известной разлуки
Жест без вспышки снимает его.

Он проносится мимо, как буря,
От колес колея, как гюрза.
Я смотрю ему вслед, жадно щуря
Ослепленные смертью глаза.



Из цикла "void & freedom"

вернувшийся несолоно хлебавши
так дышит тяжело!

с высокой башни, черной белой башни
я брошу ему нужное число,
он наберет его в окошке ввода,
и двери запоют
о том, что есть свобода есть свобода
свобода есть свобода есть свобода

свобода есть, но есть еще приют

о привкус воли с привкусом неволи!
блажен вошедший в лифт
и,
      оказавшись в длинном холле,
предвидевший у зеркала в спине на станиоли
чеканный полувытершийся шрифт

|пристрастие к напольным зеркалам
примете адресата не равно ли?|

а дальше будет занавес, а дальше будет, может быть, он сам



Аннотация

Прозрачная громада летней ночи
Проходит в миллиметре от окна
В ней вечность слов. Ее слоновьи ноги
Обернуты материями сна

Что общего у язвенника с язвой?
Из контрафакта льется контрафакт
Я чувствую чрезмерность этой связи
Меня увозит белый катафалк

Я вижу истину, она мгновенна
Вернувшись, я рассказываю всем
Как на ковре из белых хризантем
Со Смертью мы, как дети обручем, играли решетом Эратосфена



* * *
Ждать,
Держать тяжесть одежды
Дай мне предлог ненавистной надежды.

Свистни в стеклянную трубку недели,
Чтобы семь черно-белых отверстий проветрились смертью.

(Всё, на что мне никогда не хватило бы смелости)

          
skushny: (skushny)
          

* * *
На поле танки грохотали,
Солдаты шли в последний бой,
А на Луне лежал в печали
Какой-то alien больной.

Его сородичи погибли,
Его обидеть мог любой,
А клоны лейтенанта Рипли
Весь мир заполнили собой.

Я вижу тварь полуживую —
Пасть раскрывая неземную,
Она сейчас совсем умрёт
И вместо снега дождь пойдёт.



* * *
Вот пещера, скажем, для примера,
И огромна, и в деталях подробна.
Это, парень, не такая пещера,
Что Платоновой пещере подобна.

И ползучих в ней полно, и летучих,
Быстрых тварей. Следишь за мыслью?
Тебя главному Платон не научит,
Видеть волка, работать мышью.

Никакой тебе здесь волк не товарищ.
Хорошо запоминай все приметы.
Если знаешь комбинацию клавиш,
Лара Крофт успеет выхватить пистолеты.



Героика

место уже известно его изменить нельзя
время не знают даже проверенные друзья

всё равно не опаздывай / не теряй лица
запиши в молескин партийного образца

если не все вернутся чёрные корабли
даже если останусь в лунной лежать пыли

мы всё равно встречаемся / подругу целует в лоб
у изваянья анубиса площадь молотов-риббентроп



* * *
Это странно, очень странно
Homo sapiens’ом быть,
Просыпаться утром рано,
Просыпаться, чтобы жить.

Дверка в сон полуоткрыта,
Не очнувшись, ум молчит,
А из зеркала небрито
Homo sapiens глядит.

Как-то это всё туманно,
Непонятно и туманно,
Почему ему не странно —
          Против неба,
          На земле.
Это очень странно мне.



* * *
по кладбищу как пушкин не брожу
задумчивою рысью пробегаю
<а внутренняя рысь: во бля! как вертится земля!
я знаю рысь я знаю>
вокруг идёт физический процесс
во мне идёт химический процесс
идёт биохимический процесс
и маленький вышинский речь толкает



* * *
С берега смотрит старик
Почти равнодушно:

Самоходная баржа везёт
Трупы врагов



Артхауc

спешит берлинская девчонка
по освещённому перрону

внутри по длинному вагону
идёт немецкая турчанка

одночастёвка эка малость
араб идёт из ресторана

я эту фильму городскую
смотрю с московского дивана

лети лети вдоль Eisenbahn’a
Аллаха милость и немилость

          
skushny: (skushny)
          

Похороны

Озеро в белых сумерках ловит печальные силуэты берёз;
воздух недвижим. Русалки притаились у брега;
красноокий упырь моргает дырявыми веками в сгущающийся мрак,
боится смотреть на чёрную дорогу среди деревьев.

Деревня спит. Тепло отпускает земля,
сквозь серые поры её серебряный пар струится.
Мягче в тумане шаги и голос тех,
кто идёт по дороге устало:
люди из плоти и крови призрак поэта хоронят.



Пророк

Вот так вот проснёшься однажды утром,
выглянешь из окна:
а там полпроспекта – в жрецах Ваала.
Ни людей, ни машин; только эти ребята
в грязных растрёпанных балахонах,
зыркающие туда-сюда красными глазками,
нетерпеливо сжимающие в руках змеистые костяные ножи,
топчущиеся на месте,
аки бесхозные юниты в рил-тайм стратегиях.

Удивишься зело
и только захочешь надеть штаны/почесать в затылке/
позвонить родителям/ написать в жж/ спрятаться под кроватью/

как в мутном стекле сверкнёт крылатая молния
и ты услышишь за спиной
не нуждающийся в речи голос:

- Здравствуй, Илия.



объявление

хожу во тьме

ненавижу брата своего

звонить

не стоит




* * *
самый лучший поэт
это блюзовый гитарист с двадцатью пальцами
падающий на сцене в середине многоминутного соло
не от усталости
а от полноты мимезиса
на фоне всеобщего катарсиса

впрочем
этих слов он не знает

а зрители и правда чуть не плачут
и даже те из них
кто пьян и обдолбан
навсегда запомнят
каждый взрыд и любовный скрежет
гитары в его руках

плюс текст его песни
что-то типа о бэйби бэйби бэйби

хотя это конечно
проще всего



* * *
Когда Зверь вышедший из бездны
Рыча и потрясая щупальцами
Вступит клешнеобразной лапой
В черту негласной столицы мира
Он увидит на каждом углу
Киноафишу со своим изображением
А люди думая что это часть
Рекламной компании
Высыпят на улицы
И будут приветствовать его
И фотографироваться на фоне его
Тёмной источающей болотный смрад
Туши

Боже ты отнял у них разум -
Глядя на всё это
Воскликнет старый профессор -
Один посреди пустой аудитории -
И сдалась им эта экранизация? Лучше бы
Книгу хоть раз открыли



* * *
это песня из будущего которого нет
марти макфлай лабает забытый рифф
осьминог облачённый в синий вельвет
ожидает зари

хочется мелодию подобрать
и грядущее воскресить
только он давно разучился играть
выпускной разваливается на куски

мать никогда не встретит отца
- щупальца гладят вельвет -
на семейном фото вместо юнца
проступает мертвец

прекратился видать источник любви
марти фальшивит джонни би гуд
осьминог поднимается из глубин
люди танцуют потом бегут



* * *
фауст душит гомункулуса-переростка
и направляется в город

на центральной площади
праздник в самом разгаре

мефистофель отворачивается
и исчезает

          
skushny: (skushny)
          

* * *
Я долго наблюдал работу крана.
Сквозь утренний недвижный воздух, в тишине
Он робко двигался, и грустно стало мне.
Как будто старая заныла рана.
Так дальний лай бывает слышим в полусне.



Старуха

И улицей идёт медведь, и наводнился
Народом праздным город в ноябре.
И в шубу страх закутанный приснился —
Огромный сонный зверь блаженствует в норе.

Планет зажёгся свет над дальними домами,
Ещё сквозь сон я понимаю — падал снег,
И ангелов в полях ещё заметны очертанья,
Но всадники в ночи свой не смиряют бег.



Любовь - вещь школьная

Погасли окна, но горит как прежде
Над крышами Арктур — возможен мир иной.
Над старой картой смутной следуя надежде,
Мечтою день оцениваю твой.

Тот свет нельзя пройти, но ловит отраженье
Смущённая душа в прекрасных тихих снах,
Победой странной обернётся пораженье, —
Волшебные цветы — лишь в призрачных лесах.

Так, вдруг остановившись, замечаешь
Над спящим городом туманный эмпирей
И утренней совой неслышно убываешь
В страну прошедших и небывших дней



Сады и птицы (1)

Как пугается слон, когда
Начинает вдруг лаять ландсир,
Так и душа моя трепещет твоего взгляда,
Когда ты отрываешь его от тетрадей и книг
И смотришь на меня.

Как человек не может победить барсука,
Так и моя рука
Теряет привычную власть над ручкой, или карандашом,
Или циркулем
И, как замёрзшая на лету птица,
Валится на поверхность стола,
Когда ты на меня смотришь

Как полинезийцы во время семейных праздников
Достают из специального чулана мумии предков
И сажают за общий стол,
Так и я достаю из чулана своей памяти
Следы твоего взгляда,
Когда ты не хочешь больше видеть меня.

Жизнь моя уходит в печаль,
Как дюгонь в толщу вод
У берегов Сулавеси.



Тихо Браге

Мой тихий дом проник какой-то странный свет
И мирный сон нарушил старых статуй,
Предутренней звезды таинственный ходатай,
Зимы кристальной сумрачный привет.
Не ярмарка, но тёмной жизни ход
Мне чудится в ночном и звёздном гуле,
Среди густых и сокровенных вод,
Где поутру созвездья потонули,
И тяжких рыб прерывистый полёт
Уж прекращён, и не быстрее пули
Полей небесных робкий пешеход.



* * *
И снова облака холодным ветром
Влекутся к островам унылой чередой.
Юродством странным люди посчитают
Тот сон, в который мы с тобой играли.

В ночи среди заснеженной равнины
Далёкий горн и голоса китов.



Летучие мы

В окно ночное через спящий город
Я вижу тихие далёкие огни:
Жгут люди газ по чьей-то странной воле.
Ещё не слышу всадников, но что-то
Уже как будто чудится.



* * *
В морях погибель ждёт и исполински змеи
Следят в ночи полёт совиного царя.
Но, ни летать, ни плавать не умея,
О полостях земли мечтать не стоит зря.
Пока во снах витают бывшей жизни
Виденья лёгкие — блеск глаз и шум ресниц,
Луна как чорный часовой в окне повиснет
И властно усмирит кружения ночниц

          
skushny: (skushny)
          

Перед экраном

Мгновения обреченной дали:
потускневшие слайды, память
облупленной стены.
Мерцание лампочки диапроектора
в скрипе дверном. Кто-то входит,
чтоб нас разбудить.
Слова проплывают и гаснут.
Тревожное жужжание полудня
в пригородах Дамаска или Кордовы,
где взгляд затерялся твой –
так и не найдя утешительного
людского жеста, местности,
хотя бы клочка земли,
что силы придаст.
Все незнакомо. Даже твое лицо.
Разве это возможно?



Чужак

Мы кружим словно листья, что
в нерешительности опадают, желая
найти покой и сомневаясь:
валяться под ногами – лучший
удел для мертвецов? Мы кружим –
влекомы сквозняком
по узким улочкам, где промелькнувшей
собаки тень – движенье из движений, рябь в глазах...

Сворачиваем за угол, чтоб выйти
по переулку к автостраде – сократить
маршрут. Растения обочин
(кустарник дикий, вялые цветы)
нас завораживают.
Ногой касаясь их, мы ощущаем
реальность этой маленькой прогулки:
касаемся ее. Трава полуиссохшая
хрустит, будто давая знать, что осень прорвалась
из-за кладбищенской ограды. К месту
приводишь чьи-то строки:
"Мы сердцем впитываем влагу.
Туман. Мы слепнем. Мы поводыри
безумной осени. А здесь
ее не ждали..."

И точно – из разбитой калитки
проступает сердитое лицо старухи, и
покачиваясь, провожает нас, пока
не слилось с прошлым.
– Нам кажется родным все:
город, время года. Но сами мы –
всему чужие, – говорит мой друг
(поклонник Эудженио Монтале,
которого, придя ко мне,
усевшись перед шкафом на пол, он
вслух читал, все время прерываясь: "Вот
здорово! Вот это класс!"),
попутчик мой, любитель выражений –
загадочных, чуть приторных на слух...

Вот и твоя могила. Здравствуй-здравствуй.



Колыбельная

Испробовал чернила все, советы
друзей и даже грай вороний
выслушал внимательно. И отклонил. Погода
сменяется погодой: солнце или хмурь, и полутемный день
преследует на улице, обманывая,
вечером прикинулся, и ничего не обещает завтра. Этой ночью
ни звездочки и ты так далека,
что расстояние уже не причинит расстройства.
Нелепо
об этом думать, когда бессонница, шуршат
колеса непрерывно за окном, под боком
книга скучная, дым сигареты, и прошло полгода.
Лишь строчки из Монтале в голове, из
рта пускаешь кольца и, скажи,
что и на что ты променял? Очередная
ошибка, пауза, как в пьесе,
где между будущим и прошлым – ничего.
Вот осень, ночь и мертвое пространство,
что выжало и выбросило вон
мои желания, вплоть до последнего.
Бесплодны все попытки что-то сделать.
Слова увязли в горле,
тянутся и тянутся жевательной резинкой,
и как всегда не те. На чем
надежда наша держится, мой бог?
И речь себя не оправдала. Может, только
зрение сосуществует с этим миром
без боли. В веках
закрытых мрак еле заметно шевелится. На кухне
тараканы беснуются, из крана капает, сбивая
ритм дыханья, больше
ни звука. Ни строчки о тебе, и этой ночи
не суждено забыться в час рассвета:
песок иссяк. Хор ангелов
сменился муэдзином. Спи,
не думай.



Язык двоеточий

Она мне говорила про такое, что даже мой сосед за стенкой
вдруг нервно обрывал гитару. Вечера
скитались между нашими домами,
то здесь, то там нас находя в различных позах,
как если бы не угасавший свет всё освещал, а стробоскоп.
Как и обычно, играла музыка, и подсыхал асфальт после дождя.
Дни были словно пули в тире: ты мог купить с десяток, отстрелять их, и
не найти отверстий даже в «молоке».
Мы стаптывали обувь напрочь. Но
город нам не становился ближе. Лето здесь — не лето. И во всём
сквозит такое чувство, будто бог
покинул здешние места, чтоб
бо́льшую окраину найти, чем наше захолустье,
где солнце увязает средь песков и
делать нечего топографу за неименьем ориентиров. Ты сказала,
что жизнь твоя проходит в наблюдении за
дворовыми псами, за цветами, что вянут дольше, чем цветут,
за вот такими прогулками, за чтеньем одной книги без конца.
(В такт музыке переплетаешь руки. Тень
скользит по стенке парою угрей. Полнеба ночь заполнила. Что
будем делать?) Ветер,
застрявший в шахте лифта, завывает: «бог
мельниц, парусов и транспарантов, сведи с ума, мне тяжело здесь».
Мне так тяжело, поддакиваешь ты, касаться
рукою, отказавшейся служить, предметов, переставших что-то значить.
Всё потеряло смысл и назначение.
Пока не рассвело, быть может, новый
придумать алфавит (к примеру, покопаться в KOI-8 и True Type Fonts)
и дать всему иные, неземные имена,
которые б никто не произнёс: не Чжуан Цзы, не бабочка, но —
ненависть-любовь, поток-порыв, жизнь-смерть, сон-явь, ты-я.
Вначале, правда, стоит обучиться компьютерным азам.
Пока ж гляди в окно: палитрой осени уже занялся город.
Погасла ночь. Потухла сигарета. По земле
разбросаны чешуйки от дождя.



Географические открытия

Вечер оставил немножко тепла, но улетучилась хваленая бодрость.
Листьев сухих под ногами все больше, и поздно уже размышлять:
возвращенье домой неминуемо.
Сладкие дни одиночества – в прошлом.
Подолгу приходится говорить, в горле першит постоянно.
Кажется, что не хватает чего-то. Но
времени или событий, или молчания, или,
возможно, фруктов и солнца?
Впрочем, уже ничего не исправить.
Когда выбор сделан, выбора нет.
Ты не владеешь судьбой. Как видно из опыта,
она сама по себе и дает, ничего не давая.
Приходится с этим мириться и
не приходится сетовать: было бы глупо
вопли свои адресовывать пасмурным небесам.
Книги пылятся на полках. Которые сутки
нет сил улыбаться. Иного
требует сердце. (Сухая земля, трава и легкие сандалеты.
Движение без направления. Нам ли не знать,
что горизонт на равнине недостижим, что смысл имеет все,
кроме смысла.) Хочешь чай? Или кофе? Или, быть может,
стоит на жизнь взглянуть по-другому?
Не предаваться мечтам и не жалеть
о прошлом, которое было и не было.
Мир всегда перед нами, у нас на глазах:
зажигалка, две кружки, последняя сигарета,
след утюга на столешнице, ручка и лист,
который дальше не хочется пачкать.
Чтобы мир изменился выбрось в урну окурки.
Осень уже наступила.
Иного уже не достичь.
От Кейптауна до Карачи – 8600 километров.



Пепел в ноябре

Вот так вот. Что и говорить.
Лишь донести до пепельницы пепел,
не проронив, и так же молча
продолжить этот день. Движенья, взгляды — всё
должно быть продолжением руки, несущей осторожно этот пепел.
Как если бы не сигарета, а судьба
сгорала и на фильтре
был след не смол, а пережитых болей.
Смотреть, молчать. Следить, как под ногтём
большой изюминою зреет глаукома, напоминая
тот день и неудачный (не больной) удар. И понимать: и это
воспоминанье не имеет смысла.
Ничего не делать. Только
молчать, касаться, видеть, ждать, составить
перечень того, что смысл еще имеет. (Это —
моя жена, наш будущий ребенок, лето…)



Пригород. Вечерняя прогулка

Ветер гонит дорожную пыль по проторенной колее:
над руслом речушки, по левому склону холма и затем —
вниз, ущельем, чтоб выбраться дальше в долину,
укрытую горной грядой. Это ветер.
Он днюет, играя с песком, ночует же —
в дуплах деревьев, расщелинах, мгле.
День направляется к ночи с неистовством (уши торчком,
красный взгляд, мощные ноги, оскал) добермана. И —
так же пугающе. И не спится:
усталость уходит вместе с жарой, и прохлада вечерняя
к жизни тебя пробуждает, к любви, к одиночеству.
Идешь, сунув руки в карманы. Покой. Может, только
мелькнет, всколыхнув темноту,
желтая бабочка, или кузнечик вспорхнет на плечо.
Как всегда в это время в этих местах,
эхо доносит гулкие отзвуки свадьбы — чьего-нибудь
сына в чьем-то дворе — километрах в двух-трех. Ближе:
случайная лампа горит на столбе, воют коты да мамаша
выкликает имя ребенка протяжно, как муэдзин.
Затем —
вспышка спички, ушастый ежик метнулся к кустам,
и ты наслаждаешься первой затяжкой, остановившись, в полную грудь.
И не знаешь пока, что судьба
(тропинка ведет тебя вниз, где между холмов
речушка петляет, бревенчатый мостик в четыре шажка,
перильце из цельной и ровной ветки,
рядом, с этой и той стороны, пара деревьев —
урючина и обвислая ива, тридцать метров до трассы, по ней
до новостроек менее километра,
этот путь тебя ждет) тебя ждет и
точит ножи руками трех пьяных юнцов (которым товарищ
не прислал приглашенья на свадьбу,
с легкой руки отца, заполнявшего карточки, несколько лет
прослужившего с твоей матерью в одном учреждении, но
ты ведь не знаешь об этом). Ты докурил и
двинулся дальше. Окурок
мерцает во тьме красным глазом поверженной псины.
Пошел самолет на посадку.
Застрекотали внезапно цикады, и мощный порыв —
прохладный и пыльный — ударил в лицо.

          
skushny: (skushny)
          

* * *
я к себе обращаюсь   как столп соляной - к человечности
как пустыня - к весне   как дорога - к лежащим на ней
как пластинка к игле   риторика - к речи
к арабу - еврей

Потому что нет сил оставаться без сил и пенять на погоду
а хамсин в голове - это баня для тех   кто к себе не готов
чьи глаза превратились в целлофановые пакеты
кто из виду исчез   сняв свое меховое пальто

Эти тени бегут на экскурсии по "булгаковскому Иерусалиму"
им под каждой оливой поет троекратное кукареку
а под утро приснится страна   где росли мы
как пила на суку

я к себе обращаюсь   как черт обращается к ладану
я к себе обращаюсь   как плач превращается в свист
я - к себе   муэдзин на восток   Маяковский - к портрету Ленина
и к земле - банановый лист



* * *
Здесь цепочку следов оставляет поток
пересохший две тысячи утр назад
И как свет сквозняком пробирает тростник -
вырастает истлевший твой сад

Время - крепость с запасом воды и зерна
на кипящем столпе восходящих лучей
И сознанье твое - золотой зиккурат
над скрещеньем торговых путей



Агиа Триада

Мы идем по дороге
от Феста к Агиа Триаде
Несколько километров пешего хода
по ключице холма  Время от времени на поворотах
вздрагивает сверкающей чешуей плоть Ливийского моря
Оливковые долины покойны но не мертвы –
это показывает колебание воздуха
подплывающего на солнце  словно
боксер после легкого нокдауна
Я ощущаю себя
рыбой в безводном аквариуме
Мне хорошо потому что почти все равно
Я в наилучшей форме: любопытство к пейзажу
сильнее всего остального  Эта античная страсть
побеждает изнеможение  жажду  и метастазы
русского синдрома – основной болезни
всех кто вырос на
северном полюсе
Европы
Там
другой порог боли
(часто – за гранью человеческой жизни) –
там человек не является центром мира – и в результате
мир не антропоморфен – и незачем сопротивляться смерти
Мы носим в себе этот синдром  как раковые больные
на последней стадии – знание о том
что больше ничего
не будет

Но сейчас
увидев на дальнем
склоне горы – Агиа Триаду
я выливаю себе на голову  остатки воды
из пластмассовой бутылки (вода теплая как моча  но чуть-чуть помогает)
съедаю персик (он пахнет так же  как шиповник на даче в подмосковном детстве –
и таким образом отменяет ностальгию –
за неадекватностью притязаний и
за недостатком времени) –
и приближаюсь
к тому месту
где
три с половиной тысячи лет назад
жили подобные мне – и  поднимая глаза  видели
ту же линию гор  красную землю  и голубое море  Залив
со времени Троянской Войны  сильно отступил
от бывшего царского порта
глядевшего в сторону
Египта  а если
скосить глаза влево –
то и на историческую родину – Финикию
Там как-то ночью на пляже к северу от Хайфы
быковатый сержант из ооновских войск
на одной acid party – повстречал
ученицу тихона  Что
произошло дальше –
читай в древне-
греческих
мифах

Агиа Триада
это маленькая белая
византийская церковь  Троицкая по-русски –
на месте западного крыла царского дворца – многоэтажного
с водопроводом  канализацией  фресками  световыми окнами  архивом – и
близкой катастрофой  не расшифрованной  как и их алфавит
Кое-кто поговаривает  что тьма египетская 
побочный результат здешних событий
в середине 15 века до
вашей эры



* * *
Я ушел бы в глухую долину  с горизонтом глядящим во тьму
жил бы в легкой пещере  питаясь своей немотой
Но меня не хватает на то чтобы быть одному
я бессмысленно пуст  как сухой водоем

Чтоб заполнить себя – нужно камень с груди отвалить
и откроется ключ над дугою оплывших террас
и горящим лучом прорастет сквозь меня эта нить
для которой я лишь водовод  а источник – вне нас

И тогда я бы смог на закате огромного дня
сесть на белые камни у входа в свой ласковый склеп
и прикрывши глаза ощущать как идет сквозь меня
и уходит – не встретив препятствия – смерть



Акрополь (из цикла Родос)

Дорога к акрополю  – ощутимый выход
из города – вверх и под углом  –
под солнцем  по слепящим плитам
как по затвердевшей позолоченной полосе
от берега – к источнику блеска

На переходе к другому измерению
из тела выпаривается  способность
испытывать чувства  сопровождаемые слезами
Благодатности достаточно
в самом прикосновении к высшему

Там  в красно-синем параллелепипеде
за несколькими уровнями колоннад
над обрывами с колючками и скорпионами
речь шла не о жизни и смерти а о чем-то другом:
то  что для нас цель  для них было средством –
красота  которая спасла миф

Полдень  Глубоко внизу светится бухта
Улица безлюдна и переполнена солнцем
Пол-пути к акрополю
К вечеру выяснится
что примерно в этом месте
надо было сворачивать
в другую сторону –



* * *
Наступило
лучшее время нашей семьи.
Я отдаю себе в этом отчет. Вот он.
Мы сейчас – то, что будет называться
"когда родители были молодые". А для детей
начинается эпоха
(с ее примерно трех лет, и с его девяти),
на которой в видеотеке памяти будет написано
крупными печатными буквами:
"Детство".
В детстве наша семья жила
в трехкомнатной съемной квартире
на углу улиц Шопена и Ударных Рот.
Под окном дальней комнаты
был развесистый куст алоэ,
а балкон гостиной опутал цветущий горох.
Ты нет, а я – помню,
как еще неженатый парикмахер Йони
поджидал клиентов в той стеклянной комнатке,
где теперь офис по продаже квартир.
А за столиком у ближней лавки всегда сидела
древняя старуха Натива Бен-Йехуда
из поколения создателей государства,
типа из фильма "Затерянный мир".
Муэдзинов из Старого Города
было слышно только под утро,
и то уже на выходе из подъезда, когда из фонарей,
как вода в песок, пропадает свет,
в тот час, когда роса на покатых стеклах машин
розова и пушиста, как сахарная вата,
и почтальон, не глуша мотор своего пикапа,
мечет под двери жирные пачки газет.
Глава правительства, плешивый щеголь,
часто ездил по нашей улице,
машины эскорта квакали и завывали под ухом,
словно амфибии из тропических болот.
А мы собирались вокруг журнального столика,
как у костра, или под музыку из Ю-Тьюба
полуголые, держась за руки,
с дикими криками водили свой хоровод.
С периодичностью раз в десять лет
происходили войны.
Один росли, другие "садились", как одежда,
и убыстрялся темп.
Но несколько лет царило почти
невыносимое равновесие.
И вот мы
входим в это время, как с ребенком в море
в первый раз в его жизни... когда-то,
сейчас, потом.



* * *
Если б кто спросил меня с любовью:
где ты, голубь сизый и больной?
На скамеечке у Русского подворья
вот он я, и мой блокнот со мной.
Опадают листья с эвкалиптов
и ползут куда-то в перегной.
Где же ты и где твоя улыбка?
Вот он я, и жизнь моя со мной.



* * *
Синий лен на террасе под соснами
и долина в предгорьях твоих -
это больше, чем время
                                       и что оно
с нами делает, теплыми, сонными,
жизнь снимая, как кожу с живых.

Кто уходит – тот все же останется
тенью в зеркале, светом в окне.
Он здесь дышит, как бабочка в танце,
в напряженно-прозрачном пространстве.
И цветы, ослепительно-ясные,
как сигнальные светят огни.

Место жизни – спасенье от времени.
В гулкой чаше долины завис,
словно облако на рассвете –
пена млечная, алые нити -
пар дыхания всех,
кто жил
здесь.

          
skushny: (Default)
          

* * *

описание следует за описанием
ничто не кончается –
день следует параллельно птице
капля скатывается по скорлупе зноя
корни вытягиваются в стволы
созвездия пьют тяжелую ночь
                                    из неподвижных ветвей
добавить: иглы зрачков
пронизывают пелену описания
                        и пропадают в пыли



* * *

В ранней юности столь поспешно-пылко,
словно охвачена сладчайшим ужасом
двигалась твоя речь. Обрыв наследовал у обрыва
                                    власть изначального слова,
                                                                        - сколь же невразумительна, -
точно, запутываясь, прекращалось биенье.
Сколько раз доводилось тебя осязать,
как если бы по камням бежал
через поток некий (сон наступал безболезненно,
не сулил встреч, был просторен, будто ребенок
высоколоб, и его окна мерно жужжали,
под стать крыльям ветряных мельниц
                                                                  на рыжих склонах).
Драгоценным приношением мира
                                                            летала над шляхом солома.
Требовалось одно - равновесие в беге,
словно в стекле - плавание. Однако теперь
понимание заключено в отличном.

Прозрачное столпотворение осени.
Ставить ногу, ощупывая в уме каждый шаг
в последовательности продвижения
                                                                очевидно бесцельного.



* * *

Жестом, оплавленным в исчисление от обратного,
усилием, размыкающим губы: происхождение простоты.
Белыми чертежами - чернила тают, точно
камней говор, когда склоны близки дыханию.





Никогда больше волосы так не взметнутся и не опадут
узко, перебираемы молчанием вовне.
                                                            Бузины цветенье.
Слепки света в озерах обретают твердость изгнания.


Извлечение разума из всплеска пены, мены паденья на
линию, движением опьяненную в оба конца. Каждая
воздуху лжет, наледью соли облагая владения влаги.
Помнится, как превращались мы в то,
что напоминает теперь нас, не тронутых превращением.



Безлюдны отделения почты - деньги спят, стоя у стен,
словно в эллинге весла. С разных сторон вились сообщения,
окислы и кристаллы, в чьих вогнутых зеркалах отражались
сквозняки и воздушные змеи, стоявшие флагами битв
столь же немых, сколь и тесных над пустыми холмами,
                                                на которых росли кукуруза и Бог.
И она звенела податливо,
точно шла непомерной волной из обморочного обода окон,
в собственном определяя иное и только.
Какие образы продолжают роенье? В глазах трава,
как дожди, меняющие направление сил,
и чрезмерная тяжесть птицы в пристальном переломе
ежемгновенного изменения над песчаной мелью,
не предполагающая в этом периоде речи,
впотьмах струится, иной завязью проходя в ожидание,
иным усилием, размыкающим исписанный беспорядок.














    Даже предвосхищение завершения.
    Но - потом, позже о лунах и лунных тенях.
    О камнях строгих и острых на сломах.



* * *

Разные бывают landscapes, разные визы,
Телефонные звонки, коса флюгера –
Волос плетение, и все сзади. Либо лезвие.
А у тебя все впереди и между.
Не давай мне денег, а если
Любишь – принеси полотенце
В пробитый душ, склянку не-яду,
И не беспокойся, не тревожь понапрасну
Ни меня, ни соседей –
Не видать тебе следов пурпурных
На санитарных откосах фаянса
На сахарных склонах храма.
А если бессмертен я,
То и твое приближение меркнет
На зеркале бритвы, взошедшей в тумане
Дыхания. Не бритва вовсе,
А просто вода полыньи под ногами.



* * *

Опустив руки на мокрые плечи шиповника:
незачем крови танцевать под кожей.
Время татуировок, календарей мстительных,
средоточия туши, строфы полой,
словно стрекозы пепла; путь к Иову – откуда-то.
Любопытна движенья ноша, как тропа одолений,
чрезмерности или тяга к инверсии; обрывая
(строке подобно) тварей дыхание во вратах осенних.
Шум прохладен у вечерних порогов.

Белым затянут остов ветви.
Дрожь всегда несносна двоением,
"тогда", "дымом", праздною мыслью. Об эту пору, –
отрекаясь изнуренья плодов (порой полногласия),
(они изучают неуязвимых чисел переделы царств)
как если б в стволе отворился зародыш пустыни, –
от буквы взыскуют ясность листа, направления;
те, кто вместе, где ни право, ни лево; те,
                          кто ни суммой, а пара слогов открытых.







Тебя в любистке купали. Пар стоял над корытом
и космы свисали, между их ног ужас и скука, но
разве оттуда ветвишься лозою? Прекрасны они.
Могущественны. "Лучше пойду я рыбу удить с
другом". Но к кому? Но собери в горсть траву,
пробуй на зуб, не забудь телефон. Пусть она снимет
все, как и те, кто жаждет единственной капли.
Каждый остров меркнет в печали обвода.
Как обучая ресницу вести, опережающей гибель, –
когда демоны, будто стеклянные банки
раскалывались при переходе
из вселенной в вселенную, храня сходство
                            друг с другом, как влажную рану мести.











Окно и пейзаж.
Разве не так друг от друга отводим руки?
Потом, когда надо. Как детскую марлю от ссадин
сухих и виденья валькирий на голое тело
                                                в поликлинике за углом?
Вишня, осколок угля в зенице. Видишь: все за окном.
Бог либо песчаная лошадь в тетради? За Богом? –
Разрушение зрения. И, под стать акробату в зените,
покрывалось испариной время, и сны
стали чаще являться, знаменуя камни в летящем
распаде. А жилы железа наливались
радугой трупов... Так порою всем снится:
плывешь в реке светоносной и,
вливаясь в суженье зерна или в устье, или к виску
твоих губ восходит затменье – ну, скажи:
                                            да, я это знаю, так было...














"знание – это как дети, которым мы умиляемся,
зная, что дети мертвы и не вода они,
даже не грифель, и не любовь в – мокрых
ветках шиповника,

кусты которого каждое утро на пути в торговые ряды,
где найти множество удивительных, а в итоге одинако-
вых вещей. Ножи за 10 рублей. Ботинки непромокаемые
за 90 рублей. Газеты (если поспешить) разные, цена поч-
ти такая же. Шум электрички ничего не стоит. Книги –
любые. Что-то еще, не помню".








* * *

He следует особенно доверять поэтам в том,
что, в отличие от людей, птицы бессмертны.
Что, дескать, мы почти не находим их тел
после того, как из воздуха они переходят
в тусклые листья и ниже,
                                          к зернистым мгновениям
нефти, слюде, где, отражаясь
стократно в ступенях огня,
плазмой стекают в разрывы зеркал,
хотя тут-то и западня для ума... их вроде нет вовсе;
поскольку – откуда лучится это отсутствие? Оно
как излучение пылающих ангелов в слепоте.
Как горошина над расщепленным на "три" стебле, –
но где они были? Три? Почему они
где-то витают там, где им ставят вино, хлеб, мясо,
успешные книги, – почему их не было "там"?
Я не знаю... ангелов, что это... которые не... которое
превращается в ночь, словно время назад, когда
попадает в зрачок, и ты находишь, что найден ты
мертвым в москве, один, никого, слякоть в то время,
ни записной книжки, ни телефона; кто звонил тебе и
ты не слышал? там, где мы говорили, но ни единой
нити к черешне... Это о птицах.
Которые, если верить поэтам, – бессмертны.
Чему никто не поверит.


























      Akseli Kajanto



* * *

Теперь очевидно: великолепные птицы океана,
на голубоватых веках вылепленного вина́,
когда залегает в коврах снов,
расшитых codium fragile, подсказывая
терракотовые очертания и́звести.
Такие, как если думая о тебе, или же когда письмо,
затмевая себя, обнаруживает число (не дату)
вне признания, без единой буквы,
однако и подпись прогорает беспечно
в сумерках радужной оболочки.

Теперь очевидно: глаза́ к дорогам, ведущим
в глубины глины. В створы пальцев,
где брезжит начало вещи наощупь,
отнюдь не рот о ней после, знающий,
сколь плотен ветер, вскипая напрасной листвой
по ступеням озёр, но что же лучше?
Впрочем, так и не удалось пересечь океан,
воспетый Лотреамоном как то,
что дано сверх меры, словно оставить на завтра...
Неужели это как обернуться,
чтобы индиго и йод неудержимо хлынули,
сведя голос в горло побега?

Теперь очевидно: тысячекрат повторённый,
а потому незримо цветущий стебель
арктической стужи, рассекающий время
на светлую сторону дома,
обочину, тополь и ржавчину, но и ветвь,
осенившую падаль за поворотом.

Теперь очевидно: никакого сходства ни с чем.
Отпусти песок из руки, как птицу отпусти,
пересохшую в пеньи.
Бесполезно выказывать сожаление,
но разве милосердие не сокрушает?
До рези в глазах. Чтобы воскликнуть:
"также нашло своё отражение".
Какая ртуть подоплёкой? Какая река протекает
в молекулах зеркала? Никакой нет реки.

Теперь очевидно. Но сезоны дождей, тьмы
полнят днями себя же в неуклонном "теперь
становится ясно, что длительность
не взращивает ничего"
, и —
"какое мне дело до скорости света", и —
смерть приходит как к "критянам лжецам",
так и к тем, кто: "всё становится ясно"...

и будто к безвестности уносит надземный поток.
Рамы пусты, разрывают привязь воздушные змеи,
невзрачен, скуп звук. Между буквами на листе
воображение стремится к себе, затмевая себя
началом вещей, которые были пусты и будут такими.



* * *

Я любил тебя, потому что
тебе серебро было тяжелей воды,
я любил воду в твоих руках,
думая, что, если тебя пролью,
серебро станет чернее.

Я любил тебя, потому что мир,
в который вошёл и где
ты случайно нашла меня,
оказался другим, а ты осталась одна,
как если б смотреть в одну точку,
слушая, как зерно воды позади
вскипает инеем по краям,
а дети кричат в гулких домах
без окон, дверных рам, отражаясь
в ступенчатых зеркалах потолков,
размахивая цветными платками.

Я любил тебя за то, что
твоё лицо, скользившее на дне
всех, истаявших друг в друге, лиц,
учило мерцанью зрачок,
чтобы мгновения, когда в нём его нет,
попадали за такт дыхания,
в котором свет и тень вились,
словно две весёлые рыбы.

Я любил тебя даже за то,
что мой мозг смог вылепить из ничего
фразу, которой начал, — и она
постепенно выходит в область
противительного союза "но", доходя
до последней отмели заикания
в разбитой птицей ряби "недавно",
в котором ни очертаний, ни дна.



В стае семян

Устанавливая преграды, ветер преобразует таянье вещества
в остаточное значенье. Звук затопляет впадины ожидания.
Оно мгновенно, повторяемо неустанно, как монисто в пальцах.
Ночью им снятся ожоги на коже, словно мерцание шаровых молний.
Изымая из осязания, переносим в шёпот: звучанье пронизано
утратой эха. Воспоминанье расплетено в окрестностях предложения.
Так соскальзывают дни, один за другим, вслаиваясь в проекции,
а следующее перечисление соединяет потоком низшую душу с высшей —
“сверкающие чешуёй приближения, затем изменения мысли,
преломляющей углы речи, — как над расколотым ртом
скорлупу раскалённую мака, — удвоенную уступами искривлений”
(каковы они? как выглядят? напоминают ли знакомые вещи? —
сколь ненужно ни тому, кто спрашивает, ни тому, кто уже не ответит,
заплатит, заворожён болью, в разорванном по амальгаме зеркалом,
сколько ни входи, ни разу не выйдешь: в нём, как пустота в клетке,
вернее, луч в линзе, где силы не вне, но внутрь света,
до того момента, когда телесность достигает плотности,
в которой свет забывает о тени, избавляется от “конца”, “начала” —
вот тогда тебя, считай, нету, ты умер.
С лёгкостью проходишь средостения дней, ныряешь в ушко иглы,
(это как с “девы” лететь в симеизе) руками попутно машешь
тем, кого любил и кто с непонятной скоростью
скатывается с глаза долой, и слух нарастает,
и вместе с этим сознание теряет пределы (а что, оно без пределов?) —
оборачиваться не стоит, чтобы увидеть,
как встаёт звезда, не нашедшая пристанища в алфавите,
но водившая рукой когда-то по её руке, а теперь на её высоте,
где преграды преобразуются в горение вещества, распад воздуха
на элементы и горло, которое случается, словно прозрение форм,
стягом сухих семян, развёрнутых ветру в лоб.

          
skushny: (skushny)
          

* * *
Теряя связь прекрасных ног
с прекрасной головою,
я говорю себе: "прощай,
орлиный клёкот мой!".
Там дождь укажет хромоте
обочины дороги.
А я в дрожащей темноте
обманчивые ноги
спущу на пол холодных щек
и попрошу: "прощай еще",
теряя связь прекрасных ног
с прекрасной головою.



* * *
Когда в меня вмещается этаж, его звонки и пение дверей,
От первых до последних сентябрей,
Земной восторг из рук моих стремится.
Я выбросилась из окна! Какая здесь свобода!
И в лужах шамкает весна, и грохоты гремят!
И тень от облака плывет, земному небосводу -
Словно котенок по груди, ключицам и плечам!
А я восторженных речей вокруг не замечаю
И, словно солнечный зефир, звеню и хохочу!
А я бываю, где хочу, и дом свой забываю,
И, как обычный хорошист, уроков не учу!



* * *
Сныть зацветает. Бело-зеленый бедняк.
Кто здесь бедняк, кто богач - ты почувствуешь вскоре.
Лето подкралось внезапно, и мысли о море
Уже запоздали. И так проживешь здесь, и так.

Нянчи рассудок: и он покидает, и он.
Гребнем расчесывай волосы - все поседеют.
Сморщатся щеки, и руки уже холодеют.
Аустерлиц уже прожит, и битва народов прошла.



* * *
На коврике, калачиком свернувшись,
слегка озябнув, но вполне, вполне -
я наблюдаю, как мужчина, мучась,
не чувствует, как подойти ко мне.
Как провести рукою по запястью
до локотка и выше по хребту,
чтоб не проспать, не впасть, не загробастать
себе такую вечную тюрьму.
Не ведает, как нужно подступиться,
не смеет и останется ни с чем,
и я лежу – не то чтобы волчица,
но и не курица, и я его не съем.



* * *
Это прядки судьбы опадают - ты видишь?- круглы и беспечны.
Завитки их блестят в темноте, будто помнят о ласке вчерашней,
И бесцельно, и нежно, и к смерти поближе, чем к жизни.

От вещей и привычек отказ оказался нетрудным.
Было сшито пространство, и шов оказался распорот.
Был удачен узор, и как же он вдруг распустился?

Даже след от иголки на ткани бывает заметен -
а тут - словно не было сшито.

И кто ты - хочу вот теперь догадаться:
парикмахер? портной? или ты босоногий учитель,
что руки не протянет, когда ученик его тонет,
что немою спиною поведает больше, чем взглядом,
что не слышит вопросы и так неразумного учит -
тем молчаньем, что к смерти поближе, чем к жизни?



* * *
Тихо-тихо читая молитвы,
осыпается берег любви.
После битвы
и после ловитвы
как тихи берега твои.
После битвы и после ловитвы
в небесах возникает покой.
Птица видит, как солнце садится.
Боль поет в ее сердце, и птица
улетает домой.



* * *
Лисички-сестрички приветствуют грибников.
И братец-лис повязал свой шейный платок.
Воздух устал ждать. Он давно готов.

Этот готов. И этот тоже готов.

Ну а теперь и ты в лукошко сам полезай.
Дождик идет. Прекрасно пение птиц.

Бабушка, а почему у Вас такие большие глаза?
Только одни глаза – без слов и ресниц?

          
skushny: (skushny)
          

* * *

что нам

какая музыка на небе

что полотенце верно пахнет дном

и горем небольшим


и – где – горят на улицах шары

а переход стоит закрыт

вот тёплый воздух ходит из угла

а вот металлолом


не помнить и не знать

вдвоём



ДАЛЬ

живые составители словарей
боятся открывать рот
боятся играть в слова
у каждого пластиковая литера в рукаве
молчание за щекой
смутная догадка о том
что в слове "rechargeable"
корень "речь"
а в стенных розетках зима
служит помощником прокурора
в звании чапаева
в области ульянова
+ бесформенный конь сколько хватает глаз

ср. вор. кур.
ляшина, ляда, лядина
пустошь, заросль, покинутая и заросшая лесом земля

ненужное спрятать
нужное подчеркнуть



НЕПРИЯТНОЕ ОБЛАДАНИЕ ОТРЕЗКАМИ НЕБОЛЬШОЙ ДЛИНЫ

на ощупь
предпочитаю
плакать

собственность
в двух ладонях

куда уехать?

сколько кинематографа

постучали в дверь
принесли
смущение
неспособность
стыдные чудеса

вышли и сели
в чёрный автомобиль

вышли и сели
в белый автомобиль
красивый

форточка
не может закрыться

продолжай кричать

две точки на шее
одна под коленом

молоко тупое

с каждой минутой
это все более
понятно



* * *

По камням
переходим
простую воду.

– Что еще – за водой –
только цветы и цвета?
– Города у воды,
города для игры
в города:
города-травы
и
деревни-цветы
– Вот
город Тмин
– Вот
село Ноготки
– Городок Иван-Чай

Игра – кончается в воскресенье.
Жители близлежащих мест
(Одуванчика, Клевера, Резеды)
поют гостям под медленный оркестр
о простых вещах
у простой воды.



* * *

проснувшись не вовремя,
встать и ответить перед собой –

чем живут жучки
в своих крупяных домах?

для чего ждут повтора
ночных
новостей?

кто и когда
первым
пересекает
детский Таганский парк?

пока матроны московские
рассыпают
растенья
по чёрной земле,
повторяя друг другу:
бегония, колиус, агератум

пока числа и знаки
ложатся легко
на билеты
государственных лотерей



* * *

сычи
не носят
часов

обувь их
и та
истаивает
с приходом утра

а ночь –
пластилиновый петушок
под покровом

монтаж?
демонтаж?

прямо здесь
перемычка



* * *

секреты сестёр
лисьих и лосьих -
стёртые буквы в листве,
лента медленной выдачи
между деревьев,
чаша терпения,
зарытая здесь

для чего бы? когда
обморок опушек глубок
и рассвет
сам себе
голубеет

          
skushny: (skushny)
          

Из цикла [подводные монастыри холодной войны]

Неужели они отмолили мне именно это:
Эту прямоугольную пытку крошащимся летом,
Где под веками резь от коробок хрущевских домов?
За какие дела уготован мне ад тополиный
Беспокойного сна стратегических городов?

Никуда не впадающих рек метростроя теченье
По кольцу принесет меня в сад всех цветущих садов,
Где младенец в корзинке, оставленный во искупленье,
Держит солнечный диск и не чувствует боли. Ожог,
По рукам разбегаясь, сжигает и губы, и плечи,
Запах гари мешая с цветами, листвою, травой.

И Отец говорит мне: как видишь, оно всё лечит,
Оставайся у нас,
Если тягостно слово, то будешь немотной травой.



[где польша]

я еду по направлению к госгранице
по своим рабочим делам
в голове вертится один такой отрывок

хохол и хачик подкрашивают стареющую столицу
в которой время теряет способность длиться
новые белые люди держат в руках синицу
но она задохнется поскольку птица


машина скользит на шоссе зима
по обочинам спиленные деревья
они состарились
они могут упасть
в сильный ветер
могут перегородить дорогу
может случится беда
быть человеческие жертвы
их разрезали поперек зимой
они стояли черные черные
без листвы голые спали вместе
обнявшись вместе
в ряд стояли раздетые
только ворс у них синего мха на торсах
их спилили во сне
они продолжают спать
головами в кюветах

однажды двадцать пять лет назад
мама захотела увидеть город своего детства
и отчим отвез нас туда на своей красной ладе
я стоял у самой границы
у памятника князю багратиону
смотрел на чугунные пушки времен
мама!.. мама!.. где польша?
там!.. она махнула рукой
там были какие-то кусты
какие-то холмы
нет какие-то буераки бугры
была какая-то местность
непреодолимая частность
не может быть чтобы там была польша
неверное настоящая польша
дальше чем мой взгляд
далеко далеко
мама где гдыня?
там!..
кусты забор проволока
я расстроен
мне ничего не видно
такая клетка
из которой даже ничего не видно

в этот раз у шлагбаума
меня опять приняли за поляка
пан! пан!
а я не поляк
я русский

на обратном пути
я видел на вершине дерева у дороги
большую бурую хищную птицу
мне показалось
у нее человеческое лицо



[речные стекляшки]

в разжатой ладони
осколки интенций
речные стекляшки с кровью
поверхность и глубина
поменялись местами
на причале остался котенок

и хромая собака



по лицу меня били редко

по лицу меня били редко
и всего один раз в подворотне
на центральной улице ленина
в керчи в середине восьмидесятых
зимы были особенно безнадежными
и старшеклассники из шпаны
мелочь у нас изымали как феодалы

виталик заметил меня на улице
завел в подворотню врезал по носу
я достал из своих серых брючек
железный рубль с профилем
владимира ильича ленина
выпущенный к столетию со дня рождения
разжал ладонь отдал монету и мог быть свободен

мне было четырнадцать
и я еще на что-то надеялся
занимался в химическом кружке
на станции юных техников
думал буду полезен родине

а родина грянулась оземь
обернулась одутловатым виталиком
я вернул ей украденный у нетрезвой матери
железный рубль с лениным
и пошел восвояси
митридатскими переулками



[сонет]

яндлевские ежи
никогда не перейдут дорогу уже
стоит только вступить в поток
в плавленый асфальт

подступают трудности тошнота
чужие лица мешкают исчезать
близорусскость и невралгия
амальгама тройничного нерва
радиопрозрачные купола волги

голубые бахилы
обрезанные стропы
едва различимые указатели
во вторую кардиологию
ежи не находят себе пути



[введение в дисциплину]

неприкосновенный
мышь терпения заспала
запас
облаков \ зрения \ дыхания \ ледяной крошки \ тишины
живу уже не свою \ без страха
слоисто-кучевые ручной вязки
как прощать расскажи
провожать
забыть \ с горы - непрощенное, незабытое
\ стронь
\ камфара - сердцу
\ лед - лбу

введение в дисциплину
коридор в тишину



[приземление]

еще цветы
цветы еще среди цветов
не слишком сильный боковой
и точное касание в где запах
еще не слишком желтых тростников

освобождаемся не мы
но место нас
среди цветов
то точное касание где запах
еще цветов не тростников

          
skushny: (skushny)
          

* * *
Всегда найдётся, кем нас с тобой заменить,
Какими фальшивыми назвать именами и в каких грехах обвинить.
Есть рецепты покруче: как сделать,
Чтоб мы перестали быть
Вообще, вообще – и, в частности, сейчас и здесь,
Где снежок облит карамелькой и в воздухе сладкая взвесь
Носится на переменном ветру,
В прах обращая спесь
Мою и твою, общую, следовательно, но есть ли, ответь мне, толк
В принципиальной мысли, что-де "нежить нежити волк";
Думаю нет – есть лишь болезнь отчаяния,
Приятная на ощупь, как шёлк.



* * *
Штирлиц, выкладывающий лисёнка из спичек,
Пеппи Длинныйчулок, отчитывающая грабителей,
муж и жена, что спрятались ото всех,
заперли двери, залезли под стол.

Человек-слон, знающий, что время пришло,
Бэтмэн, истребляющий Николсона под корень,
Вернувшаяся Алиса и проснувшаяся Алиса,
двое больных в раю.

Шерлок Холмс, которому принесли пакет,
полномочный посол, стреляющий в заводную игрушку,
Кайзер Сузе, что старательно прихрамывает,
четыре шотландских торчка.

Суки! Они подложили тебе сырой порох!
Суки! Они подложили тебе сырой порох!


Ты не знаешь, с кем из них
Ты не знаешь, на чьей стороне
Ты не знаешь, с кем из них
Ты не знаешь, на чьей стороне



* * *
ко мне приходит домовой
и говорит: знаешь, старик
мне это дело уже вот где
какое? спрашиваю и при этом делаю вид
будто не понимаю о чём речь
да ты не прикидывайся, отвечает
будешь дальше себя так вести – сдам, в натуре сдам



* * *
в голландии есть министр неизъяснимых дел
он ведает вкусами запахами тактильными ощущеньями тож
у нас в правительстве такой же точно сидел
но недавно был уничтож-
ен, и это на пользу ему пошло
он избавился от неизъяснимых забот
сребряно правое его крыло,
злато левое, он теперь неплохо живёт



* * *
в какой-то песенке наждачной
в каком-то галлюцинаторном сне
в заснеженном сухом лесу
в сознанье беглом при свечах
на непроверенных путях
в пустой больнице подколодной
и в прочих выспренних сетях
в хрустальном чувственном бреду
и в разговоре полуночном
неведомо в каком году
ты более чем полномочна —
я к телефону подойду



* * *
высшая явленность справедливости
вглядываться в потолок
хоть бы всё это вымести вынести
кто-то помог

нет, отвечает пространство веселое
каждый имеет свое
так и не смог закончить ту школу я
высушить это белье

это какая-то нота парижская
тягостный вой
или возможно сказка фашистская
сладостный вой

боже скорее включи излучатели
всё истреби насовсем
будем страдатели будем молчатели
всяких избегнем проблем



* * *
пусть смерти нет но я её боюсь
ну то есть ненавижу и любуюсь
непереходный, ты наводишь грусть
а переходный – даришь робость

в ней нет ведь ничего
в ней много слов пустых
в ней множество ничьих, опустошенных шкурок
и соблазнительных
но подлых мечт

давай дерзи, придурок
да будешь вечн

соси фальшивый леденец
попискивая, птенец
пока сияющий венец
гниет, недорог



* * *
вставая с насиженного места
мы покидаем не только его но и разные приложения
не предусмотренные прейскурантом
разного рода едва заметные движения жесты
всяческие намёки и едва уловимые кивки головой
всевозможные умолчания
многочисленные невидимые контуры
неисчислимые ускользающие отблески

          
skushny: (skushny)
          

(отпysky)

однажды это проснется каждого.
киночь.
черная, белая.
немая.
вроде бы подыхабрь.
ага, умираль-коротенек.
и между ними - прочерк
почерком-не-знаком им.
ледяной, как дирижабль
английский



* * *
Стиснув реками виски,
староярмарочно дремлют
камни, купола и кре́мли,
невысо́ки и ни́зки.

И по берегам моста
недостроенные реки,
всюду - уйма человека,
только я людьми пуста.



* * *
время сначала собирает нас
а потом забывает
как марки
даже не подумав приклеить
некому
адресовать
прошлое лето



* * *
у детства две доски через болота
я маленький мне страшно стой на месте
мне страшно, страшно, побежим скорее
у детства нет нестрашной ни дощечки



* * *
реки, впадающие в смерть,
летом почти прекращают пить,
всё сильнее становятся похожи на мать,
стараются шёпотом, или совсем не, говорить.
с ними вообще редко есть ещё кто-нибудь,
чаще их видят на картах, когда уже нечем крыть.
из белых пятен можно составить
          любое море,
а любовь – это что-то большее, чтобы
          просто здесь быть.



* * *
он семенит а она кровит
кто-то его из неё 
                                    выковыривает
и оттого в ушах
                                звенит
звонит
               звонит
                               и выговаривает
почему такой нездоровый вид
кто так носит
                             кто сейчас это носит
я она говорит 
                              ношу
для него одного ношу
эта ноша меня не бросит



* * *
нет ничего зазорного в том, что хочется есть.
так из гордого горлом же выходит спесь:
мама, папочка, муж /жена/,
накорми, я не могу один, не могу одна,
мне надо в кого-нибудь есть, чтобы просто быть,
дай мне буквы свои, я стану тебя говорить.
дай вкусить звучания твоего слова.
время -обед, полвторого.

          
skushny: (by Макс Фрай)
          

Sunday

Там, откуда я родом, купальщики мокрые, те,
что не ходят, когда темно,
Обсыхают при свете восточной луны, покрываясь
узором, лестницей
Из кристалликов соли. Их шёпот глушит прибой.
Их взоры роднит с водами моря глазное дно.
Я знаю только одно. А в ветках упавшей ивы плещутся
Новоприобретённые. Псы и мальчишки
заражают друг друга самими собой.
Просыпаться с утра здесь не принято одному.
Жара, и разбудит взамен
Запаха кофе - запах воды, тела и глаженой простыни.
Твои спящие плечи. Слёзы скрыты до самых гланд.
Телевизор, включившись, смеется при виде твоих колен.
Спина солона от моря. И мне не хочется в эти дни
Повторяться словом "верни" every day and every night.
И тем самым произведением, чьё месторасположение
На моём рабочем столе завершилось из лени или по
Недоразумению и которое вместо этого
заблудилось в сти-
Хотворении, тени происхождением на лице
и неразученным рвением,
Естественным, как гиена; словом, неожиданным,
как сельпо,
Я хочу передать привет. Одними губами. Твоим
позвонкам, лопаткам
Обычно такое льстит.



Элегия жёлтой горе

Лодка привязана слабо - тихо скрипит уключинами.
Я этого никогда не слышал, не видел.
Я от восторга стонал, покупных очищая раков.
И кусал пальцы, рачьими колотые крючьями.
Вспоминал, как обидел. Класс благообразные. Класс "А". Класс - миддл.
Гладок, но неодинаков; самовлюблён, но чист; пригожий, дурак, лаковый.

Железнодорожник, заливший за крылья свыше меры,
Потерял свою форму и свой фонарь.
Я этого долго не понимал, не видел, не слышал:
"Крылья" - пошлость, штамп. Но: крылья с номером три шуршат, как из бус портьеры
От теней и тепла под лампами слившихся пар.
Осень. Мне кажется - пищат мыши. Не хватает здесь сов или ястреба.
                                                  Совы не те, но ястреб летает выше.



* * *
Мальчики пахнут маминым тайдом,
Удивляются коньяку,
Приобщаются к тайне,
Прикуривают, прикуривают, раску-
Ривают первые сигареты, затягиваются сладковатым дымом,
Кашляют, вопрос "сколько лет?"
Пропускают мимо.
На экзаменах вытягивают билеты,
Рассказывают об этом.

Мальчики представляются картавыми голосами,
Приучают к сленгу.
Раскрашенными лёгкими волосами,
Снимая гриндерсы и раскачиваясь, задевают в прихожей стенку
И двери и говорят с порога о том, как отметили Новый год
И что им приснилось ночью,
Рассказывают анекдот:
"Мама, а почему меня в школе все называют мачо? – А может, чмо?",
Хохочут.

Мальчики проживают в городах-сателлитах,
Торопятся на автобус,
Путаются в подсчитываемых литрах,
Задерживаются и остаются в итоге, чтобы
Скачать с пары сайтов несколько mp-3
Неизвестных альтернативных групп,
Смешно подпевают, представляют себя внутри
Любимых певцов, машинально облизывают обветрившиеся губы,
Выглядят глупо.

Мальчики рассуждают об электрогитарах и строе баса,
Копят на инструменты
Вот уже с одиннадцатого класса,
Вспоминают лето,
Проведённое в забытой всеми деревне,
Где семь дворов и сосед угощает брагой,
Просят помочь по древне-
Русской литературе сделать шпаргалки и флаги.
Оказываются на бумаге.



* * *
все года и века и эпохи подряд

кто там писал что восемнадцатилетний философ кричит, орёт?
восемнадцатилетние разбегаются и летят
весна а на асфальте катки август а на том конце провода гололёд
сентябрь две тысячи три два часа ночи все спят

кончился мой энерджайзер кончился

автокурсы комната без соседей протёк дендрайт
мы проснемся на влажных простынях мотеля разбуженные машинами скорчатся
наши тела и лица от холода и выпитого вчера
и больше никогда ничего уже к хуевой матери не захочется

взять смородиновый пирожок раз вишнёвый надо ждать

люля-кебаб куриный окорочок пицца картофель-фри
на вопрос ты не хочешь видеть? невозможно ответить да
к тому же это неправда молчи или говори
под крылом самолёта о чём-то поют юные города

пламя абсента всё теплее и ярче

гарри поттер отдыхает сладко оттраханный гарри поттер
я для тебя никогда ничего не значил
в мой левый карман снова звонят с работы
женщины-машины по производству мальчиков и говорят не плачь

и наградой за ночи отчаянья будет долгий полярный день

мне сказали что я много курю и что я сам виноват
дали понять что моя любовь вызывает распиздяйство алкоголизм и лень
я лучший друг лучший дядя лучший двоюродный брат
прости внатяжку нервы моя трясущаяся рука не обнимет ничьи колени



Любовь "Свердловская" (14)

Мы только с голоса поймём,
что там царапалось, боролось,
что в имени тебе моём
однажды в жизни откололось,
что мне – в твоём,
и что такое этот голос,
и чем он лучше смс,
и чем глаза чем голос хуже.
Мы всё поймём, но только здесь,
где замерзают утром лужи
и облетает утром лес,
а вечером – взгляни в окно –
становится совсем темно.

Мы только письменно поймём,
что там к чему не прислонялось,
что здесь курить не запрещалось,
и как когда-то дрейфовалось
челюскинцам сквозь водоём,
и стрелочникам днём с огнём
как здесь самих себя искалось.

И нас простят паркур святой,
велосипеды цирковые,
переговоры деловые
и пуделя неголубые
с их драматической тоской.
Застынут роллеры лихие,
кудрявые, пойдут домой
под мышкой с грифельной доской
стирать дневные впечатленья.
Они – другое поколенье.
Ты мой.



Любовь "Свердловская" (18)

У безмерно далёких родственников на Волге,
Где в камышах живут камышовые коты, камышовые волки,
Где до сих пор бродят забытые абверовские солдаты
В красивых мундирах в модных фуражках, когда-то
Ты отдыхал каждое школьное, как конфеты, лето.
Когда мы проезжали неподалёку от Волги, я спросил тебя, где это.
Ты сказал повернуть, если хочу, направо,
И камыши и воспоминания тут же нахлынули, будто лава.

Лава про то, как девочки показывали свои секреты,
Солдаты звали к себе на остров за пиво и сигареты,
Как ловили раков руками, варили в вёдрах,
Как вырастали волосы на лобке и бёдрах,
Как коты камышовые громко мурлыкали там везде,
А камышовые волки выли ночами, днём прятались от людей.

Потом грунтовка закончилась, потому что был сломан мост.
В этих местах всё решительно не могло оказаться просто.
Тогда я развернулся, и мы стали ехать обратно,
Но на дороге стояла серая лошадь в пятнах,
Шевелила ушами, фыркала и смотрела.
Ты вышел с ней поздороваться. Быстро темнело.

Я закурил и подумал – это не дело, милый, это не дело.



Рядом со мной едут (4)

Я открываю глаза.
Я понимаю: рядом со мной едут буквы.
Теперь рядом со мной едут только буквы и точки.
А запятые теперь можно вообще не ставить.

Ещё, пожалуй, рядом со мной едут
Торговые марки.

Я встаю с дивана и иду на кухню.
Я включаю кофеварку и смотрю в окно.
За окном дети бегают по гаражам.
Я закуриваю и вдыхаю запах кофе и дым.
Я вижу, как мальчик в голубой куртке не долетает до следующего гаража
И падает на землю.
Мне его не видно, но он не встаёт.
Я вижу, что его друзья спрыгивают с гаражей и убегают.
Я вижу бегущих детей.
Мальчика в голубом среди них нет.

Я достаю из кармана рубашки телефон и звоню «03».
Мне говорят «Неправильно набран номер».
Тогда я набираю 911.
Соединение идёт.
Никакого мальчика в голубом не видно,
А значит, он лежит между гаражами.

Я рассказываю всё это оператору.
«Кто вы?» — спрашивает меня женщина-оператор.
«Я вижу это из окна» — отвечаю я.
«Как ваша фамилия» — спрашивает оператор.
«Чепелев» — отвечаю я. «Чепелев».
Оператор не слышит и просит повторить ещё раз.
И тогда я диктую себя по буквам.



* * *
жи-ши стесняйся через и
снимай транскрипции и буквы
но ничего не голоси

не отрекаются на звук
выносят на мороз друг друга
гусиной кожей покрывать
смеются долго от испуга
пьют чай и спать

чтобы молчал любой совсем
лишь лифт людей перевозил
и отражался свет от стен
который ты не погасил

          
skushny: (skushny)
          

* * *
Твой привкус во рту,
целый день:
на нёбе и под языком,
чуть кисловатый,
как кровь...
Непролившийся дождь
ворожит над городом,
подступая
изжогой к горлу,
заставляя
сглатывать вслед
случайной фигуре в метро:
похожесть походки..
И словно на лист картона
выплеснули
синей краски:
пятно платья
пропадающее в толпе.



Проклятие Нифлунгов (Палимпсест,6)

                    флейтисту

А из клада дракона возьми
только это кольцо с этим камнем печали,
только эту судьбу,
что темна и прозрачна,
и холодна, как глубины кристалла, –
как то, что берёт себе в смерти начало
– и становится смертью,
этой песней валькирий,
которая чаще и чаще
наполняет безумием сны:
верность клятвам
– всего лишь отчаянью верность,
и верность подменам,
и горькому чувству, что иное назначено было...
Пусть так –
но ведь есть ещё арфа,
и Гуннар,
поющий во рву среди змей,
поющий:
не об искупленьи времён сих,
но о достоинстве в смерти.



Картинки с выставки

Тонкая
красная
линия
боли.
И в тот момент,
когда она готова свернуться раскаленной спиралью:
зелень листьев каштана
на снегу
и прозрачность воздуха,
до сердцебиенья.



* * *
Не оставляй его
в этой смерти,
одного –
в ней застывшим.
Спорь с ним.
Не соглашайся,
как с живым.
Не надо
почтительно
его слушать,
склонив голову:
только потому, что он умер.
Спорь с ним,
со всеми,
кто ушел.
Это – как идти против
ветра:
навстречу,
тяжело ступая.



В переходе метро (В городе, 3)

В переходе – нищая старуха,
А в руках ее – хлебная лепешка:
Желтая, похожая на солнце.

Откусывает от нее по кусочку,
Ежится в пальтишке своем черном, –
Покуда – на ладони крошки света,

А больше – нету ничего от жизни,
Ничего-то от нее не осталось…



* * *
отсутствие – это просто
когда нельзя провести рукою по волосам

ты просыпаешься ночью
и идешь на кухню….
а потом
обнаруживаешь:
в доме уже нет кофе
а в пепельнице некуда сунуть окурок

и ты не знаешь
что с этим делать

только остатки нежности,
как крошки хлеба на столе…

          
skushny: (skushny)
          

* * *
Как сладко на грани распада
ласкать уходящую жизнь -
прохладу ветвистого сада,
текущего в голую высь,

холодные тучи над миром,
над голым гранитом седым,
омытым голодным эфиром -
холодным, седым, молодым,

и тот эллипсоид стеклянный
трамвая за пленкой дождя,
без коего в нашей туманной
вселенной и выжить нельзя.



* * *
Не важно - жива ли, мертва ли;
жив, умер - не всё ли равно:
те губы, что нас целовали,
навеки истлели давно.

И всё то ночное горенье,
дневное смятенье - лишь прах,
хранящийся в стихотворенье,
как мумия - в прочных гробах.

Все трепеты наши - бумага,
бумага, слова и слова;
и этой рубашки имаго
вовек не взметнет рукава.

Нам вечно не хватит смиренья
в матрешечной тьме разглядеть
просвет двуприродного зренья
и трансцендентальную твердь...

Читатель, о либер майн брудер,
бинты на виток отверни -
и щедро сверкнут изумруды
на смальте... но глубже - ни-ни!

Ведь маску не тот простофиля,
что ею сокрыт, изваял,
а знавший завет Теофиля:
бессмертно не я - матерьял.



БАТУМ

Пароход нам задумчиво скажет: “Бату-у-ум!”
Мне помимо природных красот
в городке этом нравится вкрадчивый шум —
он лудит, точит ножницы, шьет.

Все распахнуто настежь: отпарить, и сшить
(я таких не видал утюгов!),
и в джезвейке турецкого кофе сварить,
и побрить… Разве рай не таков?

Он таков! А иначе что проку в раю
для поэта, для часовщика?
Дай и там мне, Всевышний, работу мою —
ту, к которой привычна рука.

Пусть сапожник тачает свои сапоги,
а не рыщет, как тать, по Кремлю.
Все кровавые распри изжить помоги.
И счастливой волны — кораблю.



УШЕБТИ

Стихи мои, фигурки глиняные,
в ларе таимые от глаз
чужих! Зловредные эринии —
зоилы позабыли вас.
И только десяти читателям
(и с каждым годом уже круг)
сундук, ничем не примечательный,
ваш виден: серп, тенета, лук…
Миролюбивые солдатики
(кто с топором, а кто с пилой)
из Нижней Мёзии, из Аттики,
из Тулы, скрытой вечной мглой, —
лишь вы на незакатных пажитях
трудиться будете — не я, —
мое единственное нажитое,
сухой остаток бытия.



* * *
Дождь над речкой — как счастье из лейки,
из жалейки, как Божья роса,
как спасенье… И мнится уклейке,
что открыты пути в небеса.

Нужно лишь постараться — и к раю-
морю двинуть по зыбкой струне…
(Я не знаю, зачем собираю
эти доводы, чтo они мне?)

А закончится ливень потопом
мировым — лишь махнуть плавником:
поделом этим тонущим скопом,
и не стоит жалеть ни о ком.



НАЗИДАНИЕ

Ничего не жалей ради сказочных этих находок,
поначалу незначащих — так, черепок, скарабей,
разгребая песок, как в песочнице, всем одногодок,
под ликующим солнцем, в Долине царей.

Не пройдёт и пяти ослепительных лет — и ступени
поведут тебя вглубь; и песок, как в песочных часах,
потечёт всё быстрей. Становись на колени —
и копай, находя статуэтки: вот — Атум, вот — Птах.

Наконец ты достигнешь заваленной мусором кладки.
Раздолби, трепеща от волненья, два-три кирпича —
и увидишь пространство, где вещи лежат в беспорядке
безначального мрака, впервые дождавшись луча.

Всё — тебе! Этот стульчик, и ларчик, и эта повозка,
и бесценная утварь, и эта ладья,
и вот эти игрушки из твёрдого воска…
Всё — твоё!.. Да и эта канопа — твоя.

Но ты как бы не знаешь — и дел, поглядите, навалом:
нужно всё разглядеть, перетрогать, учесть, описать —
разобраться сперва с этим залом,
прежде чем на пороге второго тревожить печать.

А сокровища все настоящие — там, за стеною:
многоустые фрески, орущие в уши о Той
Пустоте, что таима пока скорлупой ледяною
и фольгой золотой.



* * *

                    Памяти Елены Шварц

Старый и пьяный голландец в рубашке,
мятой и потной, известный поэт,
всё убеждал нас: не ждите поблажки —
Бога нигде, даже в бабочке, нет;
даже в листке, лепестке и букашке
(дескать, искал сам — и вот не нашел)
нет Его, нет, — и енейвер из фляжки
лил, кулаком ударяя о стол.

Вы не поверите!.. В жеваной, липкой,
выбившейся неопрятно из брюк,
с полугримасою-полуулыбкой,
не выпуская жестянки из рук,
всё призывал расквитаться с ошибкой
вечной, — и булькала глотка, как люк —
после тех ливней, прозеванных рыбкой…
Если б я понял тогда этот звук!

…Пить беспросветно в стране беспробудной,
что порученье исполнивший Ной,
глаз увлажняя трепещущей, чудной
радугой — зыбкой надеждой земной…
Как на платке — не забыть уговора,
в небе пустом завязал узелок —
наша единственнейшая опора —
несуществующий видимо Бог.



МУЗЫКА НА ЗАКАТЕ (5)

В старческой руке тысячелетний
скипетр только чудом не дрожит…
Римский император предпоследний, —
патриарх библейский, Вечный Жид, —

переживший всех, похоронивший
младших братьев, сына и жену, —
как Пандорин ящик, отворивший
страшную войну.

Здесь он умер, слушая раскаты
рукотворных гроз,
с юности любивший “аты-баты”
и не знавший слез…

Мерный листопад армейских сводок,
мировой спектакль…
Где-то там вдали — какой-то Гродек
и какой-то Тракль.

          
skushny: (skushny)
          

* * *
Времени прозрачная примета.
Зимний день, стоящий высоко.
Я иду средь пламени и света,
мне светло, поэтому легко.

Словно мне не предстоит вернуться,
словно мне сказали на пути:
никогда от света не проснуться,
никогда обратно не прийти.



На мотив Щировского

На голом пляже, где воняют водоросли,
где хорошо готовить барбекю,
куда обломки рыболовной отрасли,
давно уже лежащей на боку,

выбрасывают чайкам на съедение
тухлятину, сегодня ни души.
Сверни давай свое природоведенье,
о чем-то злободневном напиши.

Ну, скажем, так: в России власть в прострации,
и разогнали несогласных марш,
свободы подвергаются кастрации,
из населенья производят фарш

усилиями тележурналистики.
Нет, лучше равнодушный говор волн!
Пусть в поднебесье ветр знакомый листики
колеблет, воет двухмоторный челн

и сладкий голос Бейонсе, Мадонны ли
заманивает вечерами в клуб
с туземными тупыми примадоннами
твой небольшой голубоглазый труп.



* * *
Ангел-хранитель, полузащитник,
вертит в руках мою жизнь, как подшипник —
старенький, полуслепой
слесарь-механик седой.

В окнах каптёрки мазня чёрно-белая,
носится по двору как угорелая
шавка, воняют пимы.
Вялый мультфильмик зимы.

Ось заедает, не ладится привод,
бензонасос барахлит
и не приносит насущного пива
ученичок, паразит.



* * *
Лети, мотылек, лети, мотылек,
на новую лампу.
Чтоб ты опалить свои крылышки мог,
железную лапу

перпендикулярно к окну обращу,
а скорбную требу
сейчас отслужить по тебе попрошу
старушку-Евтерпу.

Она не заплачет, что ей мотыльки?
Ей, в общем-то, пофиг,
что люди, что птички, что в речке мальки.
Подумаешь, подвиг.

Упейся блаженством, коль близится срок,
от гибели млея.
Лети, мотылек, лети, мотылек,
на лампу “Икея”.



* * *
Я осмотрела все помойки
и выставленные пакеты
и на задворках автомойки,
и перед домом у поэта.

Я не какая-нибудь кошка,
а ты уставился в страницу
и пьешь свой кофе у окошка,
и проглядел меня, лисицу.

Я знаю тут все закоулки,
я гид по бедности, а это
достойно от колбаски шкурки
или куриного брикета.

Я обездолена изгнаньем
и автономно, словно муза,
владею драгоценным знаньем,
а ты, лентяй, не вынес мусор.



* * *
Не жизнь прошла, а молодость всё длится,
там, за забором памяти, за дымом
её листвы, где мимо глаз синица
блеснёт лимончиком неуследимым,

где каждый, невозможно гениален,
ест пирожок с картошкой и повидлом,
приехав в центр с немыслимых окраин,
с дугой в четверостишии завидном,

как будто вас читаю из могилы,
товарищи, поэты, лицеисты,
и на автобус в допотопном стиле
сентябрь приклеил золотые листья,

скорее в сквер Попова, поболтаем,
упьёмся, словно варвары-студенты,
мелодией, хотя не забываем
прокомпостировать абонементы,

и за ремень засунута тетрадка
несовершеннейших стихотворений,
дрожь пробирает, и читать их сладко,
и жизнь прошла, и поздно в кафетерий.



* * *
Куда летит далекий самолет?
Куда ведет инверсионный след?
В края каких тропических погод?
Из края катастроф каких и бед?
Да просто там такой у них квадрат
и зона разворота где-то здесь,
над социальным домом в аккурат
за шесть минут их пролетает шесть.
Но в детстве легкокрылый самолет
летел по белой наволочке вдаль
и — мишки с парашютами не в счет —
формировал нездешнюю печаль.
Рационально понимаю: бред.
Регресс и атавизм, как ни крути.
Готов, скажи, узреть далекий свет,
почти нездешний? Вечное “почти”.



* * *
"Нет на свете мест волшебных, лучших", -
говорил мне томик реалиста.
Ноет птица в зарослях колючих
волчеца, малины, остролиста.

Повсеместно проступает бездна,
как ты голос разума ни слушай.
Но на черный день должна быть песня,
на последний, самый крайний случай.

Над долиной нашей ветер веет,
варят суп китайцы-новоселы.
В поле, где ячмень для виски зреет,
пролетели золотые пчелы.

Спит лошадка, ничему не внемлет.
Войн обеих рядом обелиски.
В чистом поле дуб корявый дремлет,
говорит мне тихо, по-английски:

"Не гляди, что выгляжу убого.
Понапрасну сам себя не мучай.
Все на свете только путь-дорога.
Все на свете лишь авось да случай".

          
skushny: (skushny)
          

* * *

                    ... вот в чем загвоздка      руна

                              Д.Д.Мориссон

                                        Т.П.

леворадикальное сердце восстание (кто
звал этот город по имени
только вчера?)
дождливая ночь стебелек пепла
уже пустил корни
вовнутрь фильтра отпустите меня
говорит эта маленькая женщина
кутаясь в промокшую куртку
проводя рукой по волосам
с которых стекает вода
медленно ступая по дождливым рунам



* * *
жизнь могла сложиться совсем иначе

ну, не скворцом конечно.
но, хотя бы, сказать, воробьём,
нахохлившимся на ветру
посреди пустого бульвара
ночью

не свистеть, нет, я плохо умею,
но хотя бы дрожать и плакать, –
просто потому, что кто-то решил испечь
для тебя пирог с орехами,
сделать сюрприз.

скоро мир станет таким
что мы не сможем его увидеть
скоро я стану таким
что на меня никто не посмотрит


можно было быть нежным
и сильным
можно было богатым
и не справедливым

только речь оказалась
такой вещицей
что никуда от неё не деться
пока она длится

а она длится



* * *
здесь были доски    мыши      их дом
отсюда они таращились в открытый проём 
смотрели как темнота набухала    воздух болел.
из тяжёлой глины    из острой травы
дети ночные соседские            трогали медленно

сердце овечье          утренний мел.
следы которые они оставляли  друг на друге
дом у моря      тёплая зима      не чета здешней
вчерашняя речь          рейхсканцлера
просачивалась сквозь почтовый ящик
расплывалась чернилами      на полу.

она крутилась у зеркала    и ждала.
плакала иногда  примеряла юбки  украшения
босоножки и бог весть что небольшое 
как у это у женщин. он          всё не приезжал.
иногда как бы издалека    звонил присылал подарки
и письма.

землеройки    встречаясь в траве      всё чаще
сплетничали    что он не вернётся.  марика рёкк
каждый вечер пела одну и ту же    песенку.

потом она выходила к отливу.  все следы
которые он оставил на ней    оставались на ней
потому что в доме у моря      ничего не исчезает.

там, у воды, на краю        она всё ещё ждёт
в темноте где гнездо мышиное        пищит и шуршит, –  
там она в зеркало смотрит      не стареет, не спит.
сквозь короткие волны    падает снег      марика рёкк поёт

что мол сын мерял их    деревянной школьной линейкой      
голубь взвешивал    на своих весах приносил отцу
а отец потерял одного в траве      до сих пор
шарит во тьме большими руками    но не находит.



* * *
в ночь на второе марта, под выборы,
все московские бездомные собаки,
стерилизованные мэром и те,
до кого сверкающий скальпель
пока не добрался, и те, кто чудом
не знает ещё ничего
о скальпеле и о мэрии,
они все собираются
у избирательных участков:
возле школ, возле библиотек,
возле ДЭЗов и домов творчества
школьников, которые раньше
были дворцами
или просто домами
пионеров.

все, все до одной собираются
и говорят, обсуждают
завтрашние пирожки с мясом,
песочные коржики с арахисом, бутерброды
с икрой и весёлую музыку
из советского
собачьего детства.
говорят: какой хороший обычай!
говорят: и от человека есть польза.

всякая тварь Господу для чего-то.
даже эти, которые каждый день
спускаются под мёрзлую землю
едут на работу в своих
грохочущих, ранних
поездах, – даже они
зачем-то нужны Ему с их
выборами, бутербродами, сервелатом,
с урнами, с пионерскими песнями,
с подземными дворцами, волшебными
лестницами-чудесницами, и мы даже знаем,
зачем: однажды вот так вот, собравшись
в марте, думая,
что выбирают себе президента,
они выберут нам собачьего короля.
и тогда всего будет вдоволь:
мяса для нас, молока для щенков
скальпель их мэрии
обернётся на них же, сверкнёт,
выпадет и воткнётся, – в эту родину их,
прямо в зимнюю землю,

от которой сейчас так холодно
животу и лапам,
а будет потом тепло,
горячо, и мама,
потому что даже они у Него
для чего-то.



* * *
куда исчезает день,
с таким трудом
отвоёванный у пустоты?
куда уходит вода,
еле отбитая
у огня?

день поднимается вверх
и парит над долиной
Иосафата.
струнные течения
подхватывают его и уносят
за линию перемены дат.

вода уходит
подземной рекой.
выкарабкивается наверх
в далёком тихом саду,
где они с виноградом
мечтали в детстве
как поженятся
и станут вином.

(так и вышло.
но вино обернулось
смесью лимфы,
уксуса, крови).

спи, малыш.
день уходит,
вода уходит.

никого не станет из тех
кто берёт тебя на руки
кто ходит с тобой гулять.

но однажды огонь
остановится
а вода вернётся
тем же самым
подземным
руслом.

даже этот день
прожитый
безо всякого смысла –
даже он вернётся
встанет над нами
как совершенно
новое небо

над зазеленевшей долиной.
над целым миром.



Русское реггей девяностых

а они играют
на своих барабанах.
так они играют
на своих барабанах
что даже Рас
Тафари Макконен
поднимается
из дурацкого склепа
в церкви Святой
Троицы и пускается
в пляс по широкой
Аддис-Абебе.

так они играют
на своих барабанах
что все малолетние
фанаты дабстепа
открывают рты
и хлопают в такт.

и говорят: славься
Рас Тафари Макконен
вылезший
из дурацкого склепа
посмотреть на ржавые
наши «Фиаты»
поприветствовать
участников коалиции;


славься, – говорят,–
Рас Тафари Макконен,
славься, дурак-
император и лжемессия,
славься, король
королей. так мы танцуем
что и Муамар Каддафи
поднимается из могилы
праздновать победу
над итальянцами.


Муссолини дрыгает
сапогами в небе.
еретики играют
на барабанах.

и так они играют
на своих барабанах
что мертвые
воскресают от радости
что Храм Святой Троицы
в Аддис-Абебе
снимается с места
и переместившись
на север
пляшет на ровном
танцполе долины Адуа
становясь, разрушаясь
опадая, рыдая
как в документальной
как в замедленной
съёмке.

и туристы
редкие в этих краях
и малолетние
фанаты дабстепа
и мёртвые, нет
постаревшие
питерские
растаманы
семидесятых
и нестареющие
калифорнийские
растаманы
шестидесятых –
все они проснулись
и встали, покачиваясь
над долиной Аудуа –

и стоят еле слышно:
мертвые стоят
и воскресшие
(и не воскресшие)
изумленные стоят
беззубо разинув.

а дети играют
на своих барабанах.
так эти русские
мальчики играют
на своих барабанах
так эти русские
девочки выпевают
своё неграмотное
джа растафарай

что все мёртвые
оживают по правде.

что Рас Тафари
Макконен
лжемессия
дурак-император
который должен был
воскресить человечество
но не смог
воскресает сам
от их пения.
и пускается в пляс

по широкому
по вечно голодному
по грязному
по лежащему
в развалинах
по бесконечно
прекрасному
по только что
сожжённому
по только что
созданному
начисто
миру.



* * *
самое
удивительное
в жизни

это что она
начинается заново
каждый день.

(пробиваться
к живому теплу
сквозь омертвевшую
корку [золы]
каждое утро.)

самое
невероятное что
бывает на свете –
завтрак:

кофе йогурт
омлет молоко.
после того

как провисел
ночь напролёт.
пролежал без
обезболивающих
на раковой
койке.

то есть вот:
завтрак яблоко
кофе йогурт
вода молоко.

и всё
начинается
заново.

каждый день
начинается
заново.
каждый день
встаёт солнце
каждый день

утро светает
кофе закипает
солнце кричит.
ночь молчит.
человек висит.

самое в ней
удивительное
что она

начинается
заново
каждое утро.
кроме одного.

и оно уже
скоро.



Вопросы литературы

и вот вопросы
литературы.

(нет уже никакой
литературы
ничего не осталось
ни слова ни единого
слова).

вопросы искусства:
literatūra un māksla.

и искусства
и литературы.
и вопросы
и вопрошания
крики, взовы
максловой как бы
сливочной литера-
туры словесной.

вот емелин фашист
per se
вот медведев троцкист
мы все.

и коллаборационисты
сю-сю.

а мы такие –
потерянные.
потерявшиеся
внезапно

от вопросов ми-ми
литературы ля-ля

ну и вот же они:
и митя кузьмин
никому никогда
ни единой пяди
не уступивший.

и старуха певчая
мнацаканова, а
вот АТД, а вот и
сатуновский
довоенный ещё.
и фанайлова
небольшая такая
(такая стальная).

вот и наши, в общем –
т.е. войска подошли.

мы, такие как я
не смогли
не удержали
линию фронта.

одна теперь
надежда на них
с их чёрными
костюмами
с их language
school с их
нелепыми белыми
летними шляпами

(с большими
полямы)
.

(с их имяреком
и близнецами).

с их неуместными
принципами
и прямотой
и правотой.

и вся надежда
на них.
а на нас
никакой, выходит
надежды.

(раньше надо было.
а теперь уже поздно)

никогда никому
не сдаваться.
не договариваться
не уступать –

даже советскому
многостопному крику
корчащемуся в огне
безумия погребаемых
щебечущему в садах
цветущих огнем
сиреневой земли
извергающей растерянных
что-же-мне-теперь-
делать-в-апреле-детей.


в общем, раньше не уступать
надо было.
но не поздно сказать, что они
были правы

во всём.

и особенно
в вопросах
литературы.

          

Profile

skushny: (Default)
skushny

February 2017

S M T W T F S
   1234
567891011
1213 1415161718
19202122232425
262728    

Syndicate

RSS Atom

Most Popular Tags

Style Credit

Expand Cut Tags

No cut tags
Page generated Sep. 25th, 2017 03:20 pm
Powered by Dreamwidth Studios