skushny: (skushny)
[* * *]
говорит, говорит,
словно речь эта – синего цвета,
словно в небе парит
стая призраков этого лета,
однодневок, целующих прах.

коркой – соль на губах.
организм не справляется с солью.

в прошлой жизни считалась ассолью.
намечался и грэй.

грей для горла
полоскание, грей.



[* * *]
иди к гостям. замой пятно на ткани,
прими таблетку и иди к гостям.

они пришли, не давши целованья
последнего – и вот уселись там.
я дал им всё, а кое-что и с кремом.
сказал им про бродячие огни,
но дрожь земли, вернее, легкий тремор,
почти все время чувствуют они.

лишь ты одна, пока была живая,
всё исцеляла наложеньем рук.

как громко лают псы сторожевые.
ступай, мой друг,
ступай туда. там кто-то колобродит.
я всё накрыл. я приготовил лед.

но мелкая моторика подводит,
и темная истерика поет.



[* * *]
он чуваш-мордвин
из земли и льдин,
и на всю москву
он такой один,
и кружит-поет киреметь его
в аэропорту шереметьево.
там за легким сном
посылали смерть
позмеиться дном,
покривляться, спеть,
потоптаться у корня каждого,
что у древа малотиражного.
а таких дерев
только два и есть:
да одно у нас,
что – большая честь,
а второе – в тюрьме за нарами
под великими чебоксарами.
коли хочешь жить,
не топтать песок, 
тайноречь скажи
да сорви листок,
запечатай дорогу рунами
да иди на закат за гуннами.
глонасс укажет тебе направление.
gps покажет плотность потока.
слово мое крепко.
слово мое верно.
сигнал мой четок.
связь моя
свободна
от помех.
skushny: (skushny)
* * *
В башне, где жили мы, внутри были тонкие стены,
Словно каменный стебель, да, Стеблин-Каменский,
Возвышалась она, подобно блестящей антенне,
Над лужайками, кипами, кронами летней страны деревенской,

И горели в ночи в синем небе бессонные окна,
Белый «Шаттл» так когда-то стоял на упорных станинах
Посредине полей; а внутри говорили и пели тугие волокна
О каких-то делах посторонних, чужих, постоянных.

Ночью кто-то говорил взволнованно
Но, кроме этой взволнованности, ничего не было слышно.
Лифт громыхал, увозя
Астронавтов на небесную крышу.

Бил в барабаны коридор тот тенистый,
Где знакомая дверь без цифр и числа,
И шумели нарисованные прорабом на стенах таджикские листья.
Волны, они несут без весла.

Словно в лодке, когда рассвет уже занимался,
В тревоге, причин которой нельзя было дознаться,
Ночью читал я учебник древнеисландского, занимался
Древнеисландским.

Пыль, чуваки,
Тихое тикающее рэебредберианство.
Мы уже далеки,
В бесконечном и черном пространстве

Вроде как летят голоса, но на самом деле
Никого не осталось из тех, кто ходил в том теле,
Там летит Старшая Эдда, за руку взяв медвежонка Младшую Эдду,
Нету меда, но всё же пахнет медом.



* * *
В девятнадцатом веке звякнет звоночек Чаринг-Кросского вокзала,
И с шелестом кто-то зальёт чай кипятком.
Такая же тьма меня обступала,
Когда я возвращался домой пешком.

Летние там, где высохли тропинки,
Спотыкался прохожий голой осенней ночью.
Вглядывалась кавказская овчарка –
Кто проходит мимо проволоки колючей?

Лед, луна, глаза, обломок стекла, я
В них отражался и перерытая поляна.
В ночь, когда Маша родилась, лаял
Тигр, кричал медведь, беспокоилась обезьяна.

Под львиный рев я качал младенца.
Как же велика, пел я негритянскую песню, как глубока,
Страна ночь, страна бесконечное сердце,
Миссисипи река.



* * *
Раньше мы все часто видели неопознанные объекты,
Синий свет будил по ночам, и внезапно озарялись сады,
На столе голубела белая чашка, сияли вчерашние объедки,
О, эти лунные тени оставленной с вечера на столе зачерствевшей еды!

Хотелось жить этой жизнью микроскопического героя,
Быть Сильноруким Нилом, вышагивающим по кладбищу с дохлой кошкой,
На белом пути каждую ночь вытягивалась большая,
Как от могилы, длинная тень от маленькой крошки.

А в небе сияла Земля, космический телевизор
В золотой и серебряный век таинственных сериалов,
Когда каждый кусочек сыра был египетским обелиском
В лунные ночи, и заснувшей Англией – серое одеяло.

Дома, двухэтажные чёрные сундуки, карты, лампы,
Спящие люди среди снежного, запорошенного барахла,
И каждый лист, оторвавшийся от полночной ноябрьской липы,
Летит, вращаясь, как заброшенная космическая станция, полная зла.
skushny: (skushny)
Сообщение Ариэля

Твой отец лежит раздавлен весом морским
Он обьем волны, он коралл.
Твой отец кружит разбавлен ветром морским
Кожа его – кора
С паникующим муравьем.
Стали белки его глаз – гордый жемчуг.
Стали желтки его глаз – негодный жемчуг.
Череп его – хорал.
Всё в нем звучит, дрожит.
Ничто в нем не блекнет,
Но всё превращается
В нечто странное, густое, многообещающее.
В этот раствор погружаются любознательные нереиды –
Наблюдать за превращеньями твоего отца,

Ведь ничто в нем не блекнет, но всё обращается
В тебя, к тебе, Фердинанд: твой отец жив!

Твой отец спит.
Твой отец – шар 
Красный,
Прибившийся под новым мостом.
Твой отец – стыд.
Он – жар
слепоты, подступающей когда я смотрю на него: оболочка тает.
Он косноязычья хлад как жало выползающий изо рта.

Твой отец еще жив, но он засыпает.
Посмотри на спящего, Фердинанд.
Струйка слюны стекает по подбородку.
Так змея аккуратно спускается по скале,
Так жирная цепь проливается в лодку.

Он вздыхает, но как-то не наружу, а внутрь:
Скорее звук запирая в себе, чем делясь им с нами:

Он спит, Фердинанд. Лед мерцает на куцей его губе.
Дыхание - очень маленькая вещь, закругленная снами.



Приход осени в Саут Хэдли

Листья сумака претворяются в длинные облака
Камни ворочаются крошатся под ногой
Я поднимаюсь в гору ноша моя легка
Блекнущие ошметки мощной былой другой
Жизни что как лесная дерганая река
Извивается бьется по корягам и мхам
Вторя новому руслу ноша ее легка
Мертвые птицы змеи обновления хлам.

Мне смешно или трудно но вверху у скалы
Остро-синего неба треугольник зажжен
(Так когда ты смеешься у тебя у скулы
Ходит тонкая костка). Вдоль протяжных осин
И широких каштанов пробирается тень.

Ноша моя – моя лишь но сидит на коре
Ящерица и дышит нервной нежной спиной
Оступаешься злишься отдаешься игре
Ccадину от паденья заживляешь слюной
Погружаешься в ладный гул последних сверчков
Мне смешно или больно и гора надо мной
(Погружаешься в жадный смех тяжелых зрачков
При сплетении взглядов) камень ящерка зной.



(после войны оказался на западе)

Старуха Гиппиус с просторным кадыком
Глядит с нечистого балкона,
Как офицер играется с щенком.
Она глядит завороженно
Как форма серая
Как говорил Верлэн
Как роза серая
Мерцает и тревожит
И выпускает хрящевидный стон
Сказать же ничего не может.

Своим чудовищным безжалостным умом
Она поцокала и всё сошлось в задаче
И рядом с ней тяжелоокий гном
Кивнул: не будет быть иначе -
Коль ту страну (не называй вотще)
Пожрало простодушье ада,
То кто бы ни пришел
С мечом иль на мече
Вот тот и станет нам услада.

Пусть для него позвякают слова
Как челюсти вставные наши.
И нищая седая голова.
И слава старая пусть наполняет чаши.

«Эх вы, Иуды, ебанные в рот:
Век подотрет за вами это
Как документы - тени жжет и рвет
Парижское беспамятное лето
И жесты скверные
Ужасных стариков
По-воровски поспешно спрячем
И самый смысл переиначим
их совершенно невозможных слов»

Геополитика! Тевтоны у границ!
Огонь и наважденья рейха!
Старуха Гиппиус брезгливых кормит птиц
Под ней шатается скамейка

А на скамейке, сбоку от нее
Все, кто ушел по льду, по илу
В самопроклятие, в безвидное житье -
В посмертия воздушную могилу.

Кого блокада и голодомор
Вскормили чистым трупным ядом,
Кто убежав нквдшных нор
Исполнил заданное на дом:

Избыть свой дом, не оставлять следов,
Переменить лицо-привычку,
Среди послевоенных городов
В анкете ставить жирный прочерк/птичку

Приманивать: мы ниоткуда, мы
Никто, мы - выбравшие плохо
Мы двоечники в строгой школе тьмы
И чистоплюйская эпоха
Нас подотрет как пыль - до одного
Чтоб следующим не было повадно
Рассматривать и плакать существо,
Чумные на котором пятна.
skushny: (skushny)
Начало новой сказки

От Рейна сахарного до сыртов священных 
Есть ходы хитрые в подземные дворы. 
Там чернолюдки страшный черпают лапшевник 
И строят из костей дурацкие шатры. 

Уездный дуремар, обдолбанная рота, 
Лесничий в сапогах, философ в треухе 
Нет-нет да забредут в сосучие болота – 
И задыхаются в подводной требухе. 

Их на огне томят, их в кислых смолах морят, 
Пока не выступит лучистая руда. 
Четвертый век о ней в полесских дебрях спорят 
Медвежье Логово и Мутная Вода. 



* * *
Эта наша жизнь в тени большого сада,
С правой или с левой стороны пруда…
Что ей было надо? Мало было надо.
Что осталось? Полупамять, ерунда.

(Что останется от этих спор и споров?
Тень, скользящая по выгибу травы,
Блеск ночного пара, влажный у распоров,
Перебежка мыши сквозь дневные рвы.)


Только это? Да. И хорошо, что это.
Полузвук, вошедший в цокот городской.
Полусвет, что после выключенья света
Прогибается под чьей-нибудь рукой



* * *
Роланд кричит на смерть из рогового рупора
ему несет на блюдечке заря
кишки предателя как розовая руккола
и голубое сердце упыря

над пýстынями черными, над белыми пустынями
тогда светало а теперь закат
и под гору идет с худыми свиньями
и холстяною наволочкой кат

труби дурак – что дальше? – рай: свечение
над тундрами лучистых батарей
труби труби – а дальше ад: лечение
в огне развоплотившихся царей

Роланд кричит на смерть но ей не страшно – гурии
ждут мавров там но больше никого
а страшно знать что вещи – аллегории
не означающие ничего

и страшно слушать как навроде кенара
кричит солдат сжимая кость слона
и фыркает на недотепу кесаря
напрасно победившая луна

и к ней идет палач с ненужною секиркою
за ним лиценциат с восьмеркою в уме
а следом наш начальник с новой дыркою
куда упасть тебе и мне и тьме
skushny: (skushny)
* * *
Шероховатый выдвинут ящик
ноябрьский дрозд надел капюшон
булавочный прыгающий теребящий
ему Кручёных продал крюшон
Лимон каблук водосток котлета
гуляет под зонтиком рыбий мех
помарок нету плохая примета
диван подоконник сквозняк не всех
консервы суффикс листок салата
брезент шоколадка и к черту шелк
легкий зябнущий угловатый
меняется мнется машет пришел



* * *
перечисляя дым невымирающий мел
тихо растет укус ниткой на рукаве
в нём бесполезно сделал нашел умел
если не обернется спящая вдоль траве
спелости шип сухой солнце твое стекло
дальше губ ненастроенный воздух вопрос
за кислотой сердца пылью снегом углом
зернами да вода поднимает стрекоз
и начиная дождь смотрит твоим лицом
то что умеет быть к вишням твоим языком
skushny: (skushny)
* * *
нет ты послушай что
просит дочь сон насущный

сам посуди
не только же мы едим

вроде и ночь
и небо не то чтобы темно

короче

хочешь
можешь и тут не гасить окно
как хочешь



* * *

                 – E da voi quante volte vive il gatto, sette o nove?
                 – Dipende.*

                                (из частной беседы)

что ей за дело борей или тихий бриз
снес этот замок сооруженный из
воздуха и песка и морской волны
как они в принципе строиться и должны

что ей за дело восемь их или шесть
жизней еще в заначке кошачьей есть
равнó кромешны смерть ее и любовь
не грех и спутать между собой

между собой любившимися людьми
сидючи принчипессой семирами
с постною миной пей церемонный чай
молчи ничего помимо не означай

* – А у вас (в Италии) у кошки семь или девять жизней?
– Это зависит.
(Сильвио Бернарди).
skushny: (skushny)
* * *
напудри спину и вперед
есть музыка и ложь
форель не разбивала лед
обычный выпендрёж

но это музыка а в ней
нет правды нифига
и что нам сказки рыбарей
когда кругом снега

форель не разбивала лед
кругом одни снега
тут даже штуцер не возьмет
снег бывшая вода

а значит музыка всегда
лажает но не врет
и что-то капает с хвоста
не превращаясь в лед



* * *
жизнь это так сказать
заинька заводной
что мне о ней сказать
что оказалась злой

длинной но не Толстой
марлею на просвет
мокрой такой водой
а что покоя нет

так есть покойный твой
будущий двойничок
как говорится пой
скоро услышишь чпок

как говорится пей –
пить не могу – воспой –
спирт по шестьсот рублей –
шарик не-голубой

марлею на просвет
он от тебя сбежал
а что покоя нет
дак ведь никто не ждал
skushny: (skushny)
* * *
Нет ничего трогательнее
    чем журавль из жести
Ночь
прожитая на автобусной остановке
Страх мой уже
    не ценится так как прежде
Трава и ветер
    солнечное Подмосковье

Есть уверенность
    что никогда не кончатся рельсы
По обе стороны
    камыш и постройки
Страх мой стоит рядом
    покуривает папироску
Всё-то ему известно
    всё-то ему понятно

Все четыре стихии
    в гармонии с моим страхом
Глина на сапогах
    дождь промочил рубаху
Тлеет папироса
    воздух мешается с дымом

В рюкзаке журавль из жести
    с открученной головой



* * *
Мы
выходим в другую комнату
чтобы сказать друг другу
несколько слов правды

В это время
белые пароходы
бегают по воде

Один
маленький
заблудился в камышах
Но пока не боится

Неторопливо исследует окрестности
Странные серо-зеленые вещи вокруг
Не замечая
как иногда увязают колёсики в тине

И вот
вскоре
перед ним открывается берег

А мы
возвращаемся обратно
skushny: (skushny)
* * *
Боярышнику – краснеть
нечаянным очевидцем
всех ряженых обнажения,
готовя сытную снедь
клестам, снегирям, синицам,
себя же – для жизни будущей.

Сей праведник – проводник,
накопленным златом беден,
иные стяжав сокровища,
с тех пор, как на свет возник,
до тех, как пребудет съеден,
звенящий звеном связующим.

Не всё, что случится, зря, –
стоять ему через силу
единственным в поле воином,
ни слова не говоря,
и класть семена в могилу –
всеискупляющей жертвою.



* * *
Нежно-розовый нехотя исчезает под густо-лиловым, –
зазеваешься, кажется, и не сыщешь дороги туда,
где случайная музыка не успела с умышленным словом
разминуться, развстретиться, где в открытое море суда

под союзными флагами выступают воинственным клином,
где вернуть не получится безъязыкой стране голоса, –
всё в сгустившихся сумерках по иным протекает причинам
и последняя светлая поглощается тьмой полоса.



Перед изваянием Вэньчана,
божества литературы и учености,
в городском храме в Гуйдэ


Вэньчан блистательно-письменный,
в багряное облачившийся
с нефритово-круглым воротом
на трон просторный воссел,
межбровье насупив, пристальный
свой взгляд устремил взыскующе
на тех, кто со связкой луковиц
к нему подойти рискнет.

Усы коромыслом выгнуты
вкруг пухлых губ, под которыми
чернеют острое пятнышко
и длинный клин бороды;
шесть звезд из Большой Медведицы – 
для книг и кистей вместилище – 
на дщице, зажатой в правую,
им держатся пред собой.

Конек беломастный с гривою
мышастой прилег в изножии,
два глаза на морде, третий же – 
где хвост, на бедре отверст;
направлены в настоящее
и прошлое те, передние,
прозрением и предчувствием
грядущего – задний полн.

О ты, просящим дарующий
в познании – проницательность,
в поэзии – вдохновение,
в науке – точный расчет,
пребудь и ко мне, случайному
из дальних пределов путнику,
хоть строг, но не скуп на милости
с чудесным своим коньком!
skushny: (skushny)
У двери

Под стрекоты кузнечиков, что ломче
                        осенниx звезд и высоxшиx стеблей,
приоткрывая дверь, вступая в дом – чей?
                        пожалуй, уж не мой, но всё же: чей? –

в мир запаxов, исполненныx густого
                        и сладкого, как поминальный гул,
блистания, движения, без слова
                        и голоса ты всё перевернул,

и вот уже начало: детство, галька,
                        на черном море белый пароxод,
и гуд осы назойливой; ужаль-ка
                        в плечо: прививка эта перейдет

в ветвистое надплечное цветенье
                        сирени, душныx лип, смыкая в круг
тяжёлое прикосновенье
                        двоящиxся, тебя качнувшиx рук.

1997, сентябрь



* * *
Как если бы душа перетекла
вовне и стала тем, что до сознанья –
движением прозрачного стекла –
тем ветром, чье свежащее дыханье

поверх тебя, поверх меня и всех
ветвей акаций, пальм или сирени,
нам говоря об Океане, в них
внезапно отраженном, тем мгновенней,

чем шире предвечерний Океан.
Предгрозием в далеком пересверке
он дышит над планетой, чувствам дан
лишь в зрении, не знающем проверки.



Предостережение (Остготские фрагменты, 3)

Он не разумел грамоте
и выводил литеры имени своего,
дабы не ошибиться в правильном начертании,
по трафарету из золота:

Rex Ostrogothum et Italiae
мог являться лишь в пурпурной прописи,
подсвеченной солнцем славы.

О, сколько бы отдал король,
чтобы рассуждать об Отечестве
как эти патриции Рима,
или о тонкостях смыслов
как философы, о которых он столько слыхал на Босфоре!

Смирись! Сколько ни приближайся к другому,
никогда не задышишь его грудью,
не взглянешь на мир окрестный
глазами его.

И в этом скорее промысел, чем пораженье –
предел, навсегда положённый
пытливейшим из сердец.
skushny: (skushny)
* * *
Медведь ушел на зимнюю войну
Стрельбищенского скомканного часа,
Где желуди ныряют под росу,
Деревья свои держат на весу,
Боятся не упасть, а постучаться,
Вернуться в свою зимнюю войну.

Не двигайся, пушистая, смотри
На берег уплывающий магнитный.
Когда ты тоже станешь колесом,
Привяжется один из голосов,
Как пуговица верхняя на нитке,
Ловец пустого глаза изнутри

Для неба в пароходную трубу,
Для бывших, перепачканных зеленкой,
Прицелившихся, чтоб наверняка:
Прозрачная, как левая рука,
Готовая взорваться фотоплёнка,
Тугая, прикусившая губу.



* * *
Точка росы – это там, где булавка,
Точное небо на ровном и гладком,
Время хозяина и новичка.
Нижется воздух на мокрый кустарник,
В пепельной луже закрытые ставни,
Легкий поход жестяного смычка.

Что ты наделал с последней минутой,
Желтый подсолнух на линии гнутой
Просто затем, чтоб замкнуть пустоту.
Небо изменится, я полагаю.
Что ты сказала – свобода пугает?
Это известно любому коту.



* * *
досмотри до конца если это веласк
если жизнь повторится с другими глазами
ты легла на ребро а потом назвалась
а потом посмотрела где ты оказалась

на луне вместо зеркала вместе висеть
сочетание слова творение стише
как мой дом угодил в рыболовную сеть
как я деньги поставил на черную крышу

а потом ниоткуда ученый солдат
полосатое эхо с чужими ключами
что поднимет ракушку где нас никогда
новоселье почувствует в самом начале
skushny: (skushny)
То есть, с Новым годом, да.
skushny: (skushny)
<маленький предновогодний рэп>

мандарины оранжевы яблоки терпеливы вино проходит
на веранде выстуженной за эти дни ветром до самой смерти
вся музыка тут словно музыка на каком-нибудь пароходе
всё туман ты на нижней палубе а музыка откуда-то сверху

ты постукивай чайною ложкой по чайной чашке но чур не в такт
а так чтобы не уснуть чтобы не уснуть чтобы не уснули
как-будто бы это веранда спектакль типа спектакль
по чехову не в декабре а в июле в июле
skushny: (skushny)
* * *
Вот подошла зима и ее золотые, тихие штуки.
Каждый волен искать для себя забавы:
Маленькие вечера, медные звуки,
Шелковистые вздохи, медленные отравы.

Если бы люди знали судьбу свою сами,
Они сравнились бы с остальными,
Стали бы присматривать за сердечными весами,
Часами песочными, клепсидрами кровяными,

Содержать в порядке странные механизмы
На подверженной раздражению амальгаме,
Все эти воронки, колбочки, трубочки, призмы
Сердца, занятого своими бегами.



* * *
Телефон отключила и таблетки пила
С нами крестная сила,
Без обличья пчела.

Несгораемый ящик,
Черепной коробок,
В прошлом спичечный, а в настоящем –
Замыкай проводок

Как давали на водку,
Среди пыльных портьер
Золотую чечетку
Били братья Люмьер

В кристаллическом гриме,
В чистом царстве теней.
Говорят, меланхолия имя?
Летаргия верней.



* * *
Эти восемь пуль из страны слабоуносимых
Голоса из земли слабовесомых
Доносятся из-за моря
Она хохочет
Как бы это сказать точнее
Ее видения уплотнились
и дошли до

Кто эти люди, кто эти люди в чёрном
Почему они так прозрачны
зачем я их вижу
почему не плачу
и не боюсь
skushny: (skushny)
* * *
высох и стал беззаботен Гербарий Арсеньевич.
тысячу раз подавал он на визу и к ничему привык,
но однажды нашел возле консульства в перелеске сереньком
гриб-дробовик.

что ты хочешь сказать мне – подумал – сбивчивым этим сигналом?
что мне сделать такого, чтоб зря русский срок не мотать?
что ли буду ходить по дворам с червивым моим самопалом,
сочувствующих собак собирать?

или в третьем классе, просвеченном солнцем, поеду,
если выпустят, если попросят к доске.
выйду к учителю налегке.

за окном приграничная рощица в поле, как голова на блюде,
остается лежать и меня поминать,
если выпустят. а не выпустят – буду
в воду стрелять, в землю стрелять, в листья стрелять.



* * *
по техническим причинам
его больше нет с нами,
но он умер отличным сотрудником,
выдающимся краеведом района,
не то что мы.
мы же не знаем,
кто основал Большелуг,
кто построил ратушу в Шошке,
кто отстоял Щельяюр
и до конца отстреливался в Продольном.

или в Югэре кто
ввел повсеместно
концентрат пищевой,
и дал нам есть,
и мы ели,
некоторые из нас ели.



* * *
близится, братцы, – тело мое сомнулось,
как флажок недоделанный.
кто обступил меня, как долгожданный снежок,
кто приготовил мешок
этих темных московских улиц? вы?

не повезло, братцы, – водитель
высадил нас в сугроб.
дверь отворил неизвестную,
ознакомил, пригласил родственников,
тонких людей на сложных щах.
день стал веселый, шутной.
строители тихо переговариваются на лесах.

уберите свою овчарочку, поговорите и вы со мной.
skushny: (skushny)
* * *

          Д.

1

За рекою делают шоколад.
На реке начинается ледоход.
И мы ждем от реки, но пока не идет
не троллейбус, но призрак его пустой –
свет безлюдный, бесплотный, летящий вперед
под мотора вой
и под грохот рекламных лат.
Нам не холодно, жди себе, стой.
Небо синее, и фонари горят.

2

Каждой новой минуты как призрака ждать,
для него одного наводить марафет,
пудрить светом лицо – плохо держится свет,
а без этого грима ты неотличим
не от множества лиц, но от прожитых лет,
словно звезды далеких и легких как дым.

3

Но от сладкого дыма, от славы небес,
как от книги, на миг подыми
заглядевшиеся глаза:
как звезда ни сияй, как завод ни дыми,
у всего есть край: золотой ли обрез
или облака полоса.

4

Отвернувшись от свадеб чужих и могил,
не дождавшись развязки, я встал
и увидел огромную комнату, зал,
стены, стены, Москву и спросил:
где тот свет, что страницы всегда освещал,
где тот ветер, что их шевелил?


5

Поздно спрашивать: каждый бывал освещен
и распахнут на правильном сне
для расширенных, точно зеницы, минут,
невредимых, как дым или сон:
прилетают, блестят, обещанье берут:
помни, помни (прощай) обо мне.
skushny: (skushny)
Сначала несколько ссылок.
Ссылки на некрологи и некоторое количество стихов в «Коммерсанте».
Критические статьи Григория Дашевского в «Коммерсанте» же.
Работы о Дашевском как о поэте – Владислава Кулакова, Анны Глазовой, Татьяны Нешумовой.
Статья о нем как о критике (Александра Житенева).
Важная критическая статья самого Дашевского.
И его важная публицистическая статья.
Простите.



* * *

Никогда не коснусь
виденного во сне.
И опять засыпаю.
Волосам тяжек груз
рук и воздуха. Падает снег.
Я наружу гляжу из сарая.

Сквозь проем мне видна
белая и без окон стена,
и в ней есть
ниша, чья глубина
неясна зрителю сна,
потому что для зрячего света
плоскими стали предметы.

В этой нише висит вверх ногами
мальчик. Мальчика твердое тело
слито с известью белой,
будто слабое пламя –

с воздухом. Рот и глаза
оторочены черной каймой.
Рассекает мне руки обрез золотой
книги тонкостраничной, откуда им взят

образец его казни. Я знаю:
через час,
этим мальчиком став, закрывая
умирающий глаз,

ты исчезнешь. И не уклониться
от рисунка на острой странице,
если только я сам
не раскрашу его. Волосам
тяжек груз посветлевшего воздуха. Блюдце
с высохшей кожурой мандарина
потускнело. Проснуться
и увидеть: окно не светлей
смятых простынь и делится длинной
полосой населенных камней.

Бледный блеск их неровных отверстий
неподвижен под утренней твердью.
Осыпается снег с ее белого края.
И опять засыпаю.

И, по пояс в реке
теплой стоя,
наклонившись туда, где река,
в темных складках песка
тебя вижу живую
и такую же кожу плеча своего я,
просыпаясь, целую.



* * *

Ничему не нужен навсегда,
но на время годен человек.
Он не дом, но временный ночлег,
место встреч румянца и стыда,
голода с едой, тоски с Москвой,
или с ты ночным ночной дневной,
или просто с оборотом век,
эту ты рисующим точь-в-точь.

Он синоним точный слова тут,
места, где бывают, не живут.

Кто зайдёт на время, кто на ночь,
все, однако, по своим делам,
не по нашим. И уходят прочь
по небесным и земным углам
видимых-невидимых квартир.

Так что если говорить про вид,
он у нас всегда необжитой.
Ты, похоже, всех пересидит,
как в метро уснувший пассажир.

Но ему когда-нибудь домой.



Открытое кафе на Чистых прудах

          В.С.

Взгляд отведя от воды, по которой черный
лебедь плывет, замыкая угол
пены серебряной, видишь снова
розовый рот говорящей: не то что покорны –
мы к ним относимся словно к слугам.
Небо над Ригою будто кусок иного
круга: светлее, чем здесь, и выше.


В паузах слышен
стук голубиных когтей о фарфор
блюдец со скользким кремом и чашек с кофейною гущей,
сахарный хруст на зубах у ребенка, сидящего рядом.
Кроме хрустальных, глядящих в упор
глаз и раскрывшихся губ, ничего здесь не сделаешь суше
или влажней. Полчаса, и идти уже надо.

И остановка трамвая у входа в пустой переулок
ближе на взгляд, чем окажется, если со стула
встать и стаканы картонные скомкать.
И становится твердым
камень, который казался бесцветнее дыма.
. . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .
. . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .
Зренье ни капли сиянья не выплачет жидким потемкам.
В бледной Москве
проступил осязаемый город.

Видишь, как сумерками распорот
шов между светом и тенью на камне, коре, рукаве,
как разрезано имя
зданий, деревьев, соседки? Она говорит:
Спичек не будет? Спасибо. Я не была здесь лет пять –
Сын вот родился, и все. А вы часто сюда? Не видали
Зебру, Дюймовочку, Старого?
Ярче горит
черный табак, когда рот прекращает ронять
звуки и пепел – рука. Но слова пустоту освещали.

На красноглиняной тверди зажглись
желтые окна в глубоких квартирах,
синие лестниц пролеты с идущими вверх и вниз.
Так же поспешно звезда прибавлялась к звезде
на́ небе свежем в четвертый день
существования мира.

Светлые слезы углов, теневые улыбки улиц,
вызванные зарей, забывающие зарю,
маскою став, отвернулись
к ближнему фонарю.

Влага, однажды в зазор
между зрачком и сидящей напротив
влившаяся, застилает лица
мимоидущих, непрочный узор
ряби в пруду и бледные ногти
молча сидящей. И как чешуя на зеницах –
ветхая пленка потопа,
ставшая цветом и снов и улиц,
блещет на дне кругозора, взглянув в чью пропасть
вещи от края ее отшатнулись.

Поздно. От ветра качнулись
волосы, тополь,
облако в тверди воздушной и в каменном небе белье.
Ночь заменяет на краткий лед
влагу былого, глаза окружая чужою и нежной
кожей, не веками и не вещами, слов не оставив между
губ, их лишая и звуков и цвета,
взгляд отведя от воды до рассвета.



Нескучный сад (1)

Справа невидимая река.
Улицы гул по левую руку.
И муравей проползает по буквам
фразы: и царь, объезжая войска,

видел...
Кленовая тень легла,
прорези неба легли на страницу.
Шелест послышится, и шевелится
плоский узор добра и зла,

спрятанный в книгу, если сквозь строк
поступь проникнет сандалий узких
в чередованье прозрачной и тусклой,
в шорох листвы о жесткий песок.



* * *

          Д.

1

За рекою делают шоколад.
На реке начинается ледоход.
И мы ждем от реки, но пока не идет
не троллейбус, но призрак его пустой –
свет безлюдный, бесплотный, летящий вперед
под мотора вой
и под грохот рекламных лат.
Нам не холодно, жди себе, стой.
Небо синее, и фонари горят.

2

Каждой новой минуты как призрака ждать,
для него одного наводить марафет,
пудрить светом лицо – плохо держится свет,
а без этого грима ты неотличим
не от множества лиц, но от прожитых лет,
словно звезды далеких и легких как дым.

3

Но от сладкого дыма, от славы небес,
как от книги, на миг подыми
заглядевшиеся глаза:
как звезда ни сияй, как завод ни дыми,
у всего есть край: золотой ли обрез
или облака полоса.

4

Отвернувшись от свадеб чужих и могил,
не дождавшись развязки, я встал
и увидел огромную комнату, зал,
стены, стены, Москву и спросил:
где тот свет, что страницы всегда освещал,
где тот ветер, что их шевелил?


5

Поздно спрашивать: каждый бывал освещен
и распахнут на правильном сне
для расширенных, точно зеницы, минут,
невредимых, как дым или сон:
прилетают, блестят, обещанье берут:
помни, помни (прощай) обо мне.



Папиросы

По полю один солдат бежал –
хлоп, и папиросы потерял.
Медленно теперь ползи, солдат,
назад за папиросами.

Лучший друг солдата –
это черный ворон,
верная, ручная,
птица почтова́я.

По полю один абрек бежал –
хлоп, и папиросы потерял.
Медленно теперь ползи, абрек,
назад за папиросами.

Лучший друг абрека –
это черный ворон,
верная, ручная,
птица почтовая.



Каток

Хорошо, старичок и зазноба,
мозг мне грейте и грейтесь оба,
угрызая или мороча
сквозь горящих ушей:
на таком на московском морозе
не до правды уже.

Наша тень – то втроем, то парная –
невесомо рывками обшаривает
дикий сахар-каток,
как сухая рука начальничка
под дохою гладит твой, ласточка,
моя ласточка, локоток.



* * *

          Н.С.

Собственное сердце откушу
но не перебью и не нарушу
ласковое наше шушушу
дорогие мои хорошие



(Из финала первой части «Пепельной среды» Т.С. Элиота)

Так как крылья мои – уже не парящий парус,
а просто бьющие воздух ласты,
воздух, который иссох и сжался:
он и произволение наше стали малы и сухи.
Научи нас жалению и безучастью,
научи нас сидеть сложа руки.
skushny: (skushny)
          

* * *
Стеклянный вечер на снегу
Лежит, и лень ему подняться,
Как он сумел так распластаться,
Стеклянный вечер на снегу?
По скользкой улице бегу
В толпе витринных иллюстраций,
Стеклянный вечер на снегу
Лежит, и лень ему подняться.



* * *
Позарастали стежки-дорожки
В тридцатилетних бетонных кварталах.
Конский каштан заслоняет окошки,
Всё, что кустилось – поразрасталось:
Лес возвращается, лес наступает
Тонким каштаном, бледной сиренью,
Ломится в форточку гроздь тугая,
Мстит за порубленное смиренье!

Тут, где сгубили чужие сады,
Тут, где бульдозер царил на песках,
Буйство берез осаждает пруды,
И не прошедшие мимо дожди
Осколками стекол дрожат на листах.

Конский каштан над площадкой песчаной,
Над жестью ржавого гаража,
И потянулась сирень беспощадная
К стеклам четвертого этажа.

Отвоевали у леса улицы?
Хватит, поездили тридцать лет!
И у подъездов репейники колются,
И по строителям тризну лес
Справит,
          когда разнесет по панели
Пятиэтажие карточных стен,
Чтоб лопухи с беленой забелели
Этим кровавым гераням взамен!

А на проспекте, лиловом от гроз,
Хлещут шпицрутены тонкой осины,
Хлещут, сквозь строй прогоняя машины,
Черные розги свистящих берез,
И заплетает гигантская ива
Ветви в трамвайные провода,
И по глазам пешеходов – крапива,
Им открывая проход в никуда.

Брякают ставни, как брошенный щит
И в удушающем мщенье сирени
Люди катаются от мигрени
Там, где татарник в асфальте торчит.

В доме, где солнца годами не видели,
А штукатурка – мокрей и мокрей,
Кем-то забытые чьи-то родители
У заплетенных плющом дверей...

Там, где сгоняют потоки побелок
Лес одичалый, да ливневый душ,
Всё, что настроено, всё, что наделано,
Всё одолеет зеленая глушь!

Есть ли что в мире страшнее сирени
В час, когда перешагнув Рубикон,

Пан –
          разгневанной в ветре свирелью –
Свистом трясет шпингалеты окон?!
В сизой дымящейся утром сирени
Будет утоплен последний балкон.

                    Петербург, Сосновка, 1992 г.



* * *

                    Время – лишь одна из форм
                    виденья мира (как из окна вагона).
                              Д. Лихачёв

Я сжигал корабли не затем, чтоб никто не вернулся,
Я сжигал корабли потому, что прошедшего нет.
Я сжигал корабли, оттого, что назойливое веленье пульса
Подгоняло пройти через новый (опять!) континент.

Ну а вдаль заглянуть?
                    Но тени скал, серые и отвесные,
Закрывали тропу,
          по которой я к новому морю шёл налегке,
И казалось – изменяются даже рисунки созвездий,
А не только
               расположение их на небесной доске.

Не цвета и не линии – всё-таки что-то осыпалось листьями,
Искрами, летевшими не из костра – а в костёр.
Да, осыпалось ближнее, а далёкое – стало близким,
Потому что обычные расстояния превращались в простор.

А у этих понятий противоположно значенье,
Почти так же, как между словами «Да» и «Нет»,
Так же, как только в крайних точках замирают качели,
И для них начинается обратный отсчёт лет…



* * *
Рассвет, набитый под завязку птичьими голосами,
Легко накатывался на сонный бетонный дом,
И каждая желтая кисточка его касаний
Одно за одним распахивала окно за окном.

И никто не верил, что на свете бывает вечер.
А если бы даже узнать по голосу
каждую из птиц,
То всё равно нищим людям ответить нечем
Этому оркестру дроздов, малиновок и синиц!

А тот,
          кто облака запустил, как воздушных змеев,
Кто научил каждый листок уважать себя самого,
Наивно думал: «Ну а вдруг хоть кто-то понять сумеет
Что такое утро предназначено вовсе не для него…»

                    Медон, 2001 г.



Возвращение осени

Никуда не хочу. Взять собаку – и в лес.
Все столицы не стоят парадов и месс
Не пойду, даже если там кто-то воскрес
(Да к тому же до пасхи,
Столько долгих недель, столько дней и часов!)
Лето, запертое на длинный засов,
Не подаст ни один из своих голосов!
И не сменятся краски:

Чёрно белое фото январского дня
Этой скудостью цвета доводит меня!
И закат этот жёлчный, без искры огня –
Ни причин нет, ни следствий…
От кружения улиц – глупей и балдей! –
Хаос окон, прохожих, витрин и блядей…
Разве в Лувр заглянуть? Но от очередей
Я отвык ещё в детстве…

Никуда не ходить, Ни на ком не скакать,
Лучше пусть по странице проскачет строка
И уздечку под лавкой не надо искать –
(Тоже связано с риском
Потерять ни за что ариаднину нить) –
Лучше Дилана Томаса переводить
И болтать о Багрицком…

Вместо этой, к нам не добежавшей зимы, –
От Урала или из Бретани? – Из тьмы
Осень вновь возвратилась, увидев, что мы
Без неё в этот вечер,
Пригрозивший нам стать ожиданеьм Годо,
Пропадём в гаммах ветра до верхнего «до»:
Ни к чему ни снежок, ни бутылка бордо…
Нет, от зимности лечит
Если уж не весеннее уханье сов –
Только арлекинада осенних лесов,
Только тень растворённых в листве голосов,
Только поздний кузнечик.

                    11 января 2006



* * *
А когда пятипалый разлапистый лист платана
За берёзу не смог уцепиться, ему
Только и оставалось, наподобие параплана,
Над газоном долго бесцельно кружиться, и тьму
Желтизной безнадёжно расталкивать –
Этот солнечный осколок лета
Прошуршал по крыше тёмно-синей машины,
Несколько раз то вниз, то вверх по бортам, –
И под колесо –
И остался там…

Почта, на которую не будет ответа.

                    23 ноября 2009



* * *
Привычно, даже уютно,
                    что лето переоденется в зиму,
И зима – переоденется, или уступит лету.
А самые грандиозные происшествия быстро становятся
Позавчерашними известиями.
Вот Римский Форум на гравюре – был и есть,
Тут тебе и колонны, и неровный кусок стены,
А вот автобус какой-нибудь – мимо – и нету!...

Изображения остаются,
Альбомы становятся все пузатей,
Картины с каждым их возвращеньем
Глядятся ещё живей...
Тут и осознаёшь: жизнь твоя – одно измеренье,
И совсем другое – недолгая жизнь собаки,
          И уж вовсе другая мера для мышки,
Деловито шастающей по дому,
Ну а для деревьев время ползёт совсем по-иному...
Так правда ли, что человек – мера всех вещей?

Возраст собаки –
По сравненью с возрастом мыши – вечность
Но мышь об этом и знать не может...
Ну и возраст дерева
          по сравнению с возрастом собаки – вечность
Но ведь собака об этом не знает тоже ...
Иногда я завидую псу,
Спущенному с поводка в лесу,
Когда без особенного азарта
Собака занята чем-то, чему-то рада,
Но главное – не думает, что вот завтра
Ей будет что-нибудь очень надо...

Банально?
Не более, чем это стихотворенье.
А подумать – ничего, кроме банальности на свете нет...
И выбирать новизну,
Или обновлённое, но всё-таки повторенье,
Требует само чередование зим и лет.

                    2 августа 2012



* * *
Утром люди по набережной идут,
Замкнуты в столбах восточного света,
Который катится по течению реки,
Не задержавшись на берегах.
И если глянуть навстречу солнцу –
Видны только тёмные силуэты:
Люди солнцем укутаны
В этих колышащихся световых столбах.

Если глянуть навстречу солнцу –
Напор мощного света
И ленивую реку подгоняет,
И остров-корабль, медленно плывущий по Сене,
Все фасады сверкают,
А вот люди сверкать не умеют:
Они – только в световых столбах силуэты,
Или, как в китайском театре, – движущиеся тени.

Да не только дома, под солнцем –
Вон пампасская трава у кафе на газоне
Начинает рыжим светиться,
И клумбы первоцвета в сквере – разноцветней и ярче с утра,
А люди – всё ещё силуэты,
Но вся эта картина вот-вот превратится
В день, вечер, – то ли сегодня, то ли позавчера...

Вечером Сена словно движется против теченья,
И дома снова ярко освещены,
Только с другой стороны,
Пусть они на себя не похожи в иные мгновенья,
Но люди в свете заката куда подробней видны!
И почему-то вечером отчётливее звучат шаги,
Будто утренний свет заставляет их стать потише...

А вот пустые столики ранним утром – золотые круги,
И в музыкальном магазине
Солнце пытается играть на распахнутых роялях,
И радуется, что клавиатуры
Без крышек...

                    3 марта 2013

          
skushny: (Default)
          

* * *
На нашей Энской улице
Был исправительный дом,
С копьевидною оградою,
Готическим окном.

Там, заградивши проходную,
Дежурил часовой,
И нашу улицу родную
Считал своей родной.

И днем и ночью музыка
Играла в замкнутом дворе,
И заключенные, как девушки,
Пританцовывали при ходьбе.

И взгляд холодный и сторонний
Через барьер не проходил,
И с неба ангелы Господни
Бросали мишуру и серпантин.



* * *
Часы звонят, сердяся и пугая,
Мужчина болен, кожа и скелет,
И женщина, как дерево, нагая,
Переломившись, подает обед.

Суп фиолетов, сельдь поет на блюде,
Мужчина вилкой трогает укроп,
И женщина, прикрыв рукою груди,
Глядит в окно, как в мощный телескоп.

Летает сор, вселенная безлюдна,
Ветра гудят и ходят колесом.
Мужчина дышит осторожно, трудно,
И не сопротивляясь, видит сон.

Он спит помногу, сон приходит часто –
Как будто в доме танцы и кутеж,
И он выводит женщину на ча́рльстон,
И со спины в нее вонзает нож.



* * *
Я уехал в Монголию, чтобы поверить веселому сну,
Сопровождал военизированный караван,
Подножка вертолета скользнула по виску,
На всю жизнь остался фиолетовый шрам.

Подростки латали бечевкою войлочный мяч,
Пастухи выпивали, передавая узкий стакан.
Я оставался в полном сознании, чтобы слышать приказ,
У развилки дорог стоял истукан.

К ночи пыль оседала, я споласкивал рот,
Освобождался от наплечных ремней,
Удары сердца я воспринимал как пароль
И гордился озабоченностью своей.

И обернувшись худым одеялом, как учил проводник,
Я слышал было шаги развеселого сна,
Но являлся мой старший брат и песен не заводил,
И простуженно кашлял, и исчезал как луна.

Я звал его, шарил по воздуху непослушной рукой,
Обыскивал местность при поддержке ночного огня,
И товарищи, смертельно уставшие за переход,
Угрожали избавиться от меня.



* * *
Глубокий старик, поджидая Каминского.
Глубокий старик, поджидая Каминского.

Каминский задерживается на аэродроме.
Каминский задерживается на аэродроме.



* * *
Тюльпан был тополем, аэродром был конус.
Невдалеке определился молочный рынок.
Форштадты, некогда враждующие между собой,
Влачили жалкое существование.

Строительны площадки пустовали,
В исходной почве обнаруживались пустоты.
Караульные варили фасоль, озираясь по сторонам,
Освещение улиц поддерживалось в аварийном режиме.

И некий стройподрядчик останавливался посреди мостовой
И проповедовал как есть нетерпеливость –
Мелиоратором себя не ощутить,
Вертолетчиком никогда не проснуться.

К подрядчику подкрадывалась девочка-альбинос
И обнимала как родного отца,
И баюкала как родного отца.



* * *
И песок и трава и пожар далеко-далеко
Я такой музыкант, что умру и не вспомню как умер
Поднимается ветер и пустые овраги гудят
Я с такою небесною лёгкостью перемещаюсь с места на место
И тефтели и венгерские шпроты летают за мной
И пехота и танки палят завлекая меня
Дорогая моя разверни мои плечи
О мои ноги, о моя говорящая голова



* * *
Любовь как сон причина саботажа
Из-за прорыва грунтовых вод
Заметно проседают целые кварталы
В кустах жасмина спят вповалку сторожа

Как будто можно жить не зная правил
Черный дрозд торгует табаком
На причале устроен обеденный стол
Матросы ходят босиком



* * *
В последней главе переселенцам приходит конец
У нас ведь как – то пыльные бури то холода
И школьницы пляшут на синей траве
И львы как артисты на тротуарах лежат

А где наши совы а где наши братья сверчки
Не пора ли домой господа?
Жесткий-жесткий Меркурий оцарапает Солнце спиной
И гаечный ключ молодой ударит в набат головой

          
skushny: (skushny)
          

* * *
ближе чем кожа и шов и
глубже чем воздух и
дерево наоборот
притворяется зверем
белая ткань неподвижной волны

ты опускаешься медленно – гордая стала, была –
на колени
там, кверху почвой на голых корнях,
твой сандаловый куст прорастает сквозь небо.
там шагает твой медленный куст.
там с тарелки губами ем выдох, просвет и лимон.

там же и лягу.
и пусть одеялом
будет вязкое время, кривая земля.
пусть прорастает в меня через кожу и шов через воздух
тварь безработная: пасть ей свяжу и заставлю пастись.



* * *
течёт и бьётся. а ты не трогаешься с места:
это не потому, что придавило стеклом,
или волоком, или затем, чтобы стать.

течёт и бьётся по стеклу, потому –
не вставай. из тебя будет слива.
дорого платишь за сон.

в три гребка от кромки
сквозь много людей,
оранжевый парус. ты такого не видел нигде?

и лоскут окунулся: руку от солнца поднять, посмотреть,
но тебя удавило проплытое тело –
это якорь ушёл.



* * *
надо ли выходить,
если и так уронишь,
не глядя, если расколешь синий столбик воды.
вот стучат мостовую.

ты качаешь беccмысленной головой, ты лошадь,
осёл, не живой, нарисованный,
ты меряешь воздух спиной.

из воды получается, при смешении с чёрным –
пьёшь ли, воздух – картина.

нет, не ты: это я, только дважды,
и однажды я спутаю воду с огнём.
сколько раз может площадь порваться.
под камнями течёт голова.



* * *
под подсолнечником
то есть, дважды под солнцем –
так мы живы

только тогда семена дозревают
когда солнце обуглит их кожуру,
твёрдой ночью от солнца укроет
и уже не молоко,
их наполнит тёмно-светлое масло.

только тогда подними мою голову к свету
и лицом словно тенью укрой.



* * *
всё лопается.

будто того и ждали
у сходов в болото
с рукой на щеке жалели ухо
у вплотную в себе рвущейся древесины, одни,
но а нужна разве нам раковина для шума если в устьях и так уже гнутся крылья у бересклета?

шевельнись — и затянется воздух;
а сожмёшься плотнее чтобы не беспокоить —
и сдует, смотри, последний звук.



* * *
землеройка-стервятник
роится на тусклых обломках:
она ищет и ест культурный слой

и в её светлом панцире
скользят быстрые образы

и тот кто за ними следит
из наших лиц потом
сложит почерк.



* * *
нельзя дойти до зовущего
и вернуться таким же:

в полном вращении
переворачивается
каждое расстояние.

нужно бежать
чтобы остаться на месте,

так заглушается
ветер.



* * *
вызволенный
из-под золы
несгораемый пух:

скатываются в клубок
нити полузабытых
и неоконченных разговоров,

на них налипают комком
облетевшие листья
ещё до снега.

прикосновение разливалось
теплом и вино.

сухой комок теперь
будет кататься во рту
пока и меня не развеет ветер,
и с него кувырком слетит птица.

          

Profile

skushny: (Default)
skushny

February 2017

S M T W T F S
   1234
567891011
1213 1415161718
19202122232425
262728    

Syndicate

RSS Atom

Most Popular Tags

Style Credit

Expand Cut Tags

No cut tags
Page generated Jul. 20th, 2017 06:44 pm
Powered by Dreamwidth Studios